Дракула
Шрифт:
— Но, Арт, тут совсем другое дело. В дом в Карфаксе мы попали ночью, огороженный стеной парк прикрывал нас. Взломать дом на Пикадилли, днем ли, ночью ли, гораздо труднее. Не представляю себе, как мы туда попадем, если этот индюк из агентства не достанет нам ключей; возможно, завтра мы получим от него письмо, и все выяснится.
Лорд Годалминг нахмурился, встал, прошелся по комнате, потом сказал, оглядывая нас всех:
— Квинси прав. Взлом дома — дело нешуточное; один раз обошлось, но теперь случай посложнее, разве только мы найдем ключи у самого графа.
До утра мы уже ничего не могли предпринять, нужно было дождаться
Еще пара слов. Мина крепко спит, дышит ровно. Немного морщит лоб, как будто думает даже во сне. Она еще слишком бледна, но не выглядит такой измученной, как утром. Завтра, я надеюсь, все образуется. Дома в Эксетере она придет в себя. Господи, как хочется спать!
Дневник доктора Сьюворда
1 октября. Ренфилд снова беспокоит меня. Его настроения меняются так быстро, что я не всегда успеваю понять их, а поскольку за всем этим кроется нечто большее, чем его личное душевное состояние, наблюдение за ним представляет несомненный интерес. Сегодня утром я зашел к нему после того, как он отбрил Ван Хелсинга, — у него был такой вид, будто он вершит судьбами. Бедняга действительно вершит ими, но в своем сознании. Земные суетные дела его не трогают, он парит в облаках и взирает свысока на нас, несчастных смертных, и на наши слабости. Чтобы выяснить ситуацию, я спросил его:
— Ну, как теперь насчет мух?
Ренфилд свысока улыбнулся мне — так, наверное, улыбался Мальволио {42} — и ответил:
— У мухи, уважаемый сэр, есть одна поразительная особенность — она, как и душа, обладает крыльями. Древние греки были совершенно правы, назвав душу и бабочку одним словом. [114]
Я решил довести его аналогию до логического завершения и быстро спросил:
— Значит, теперь ваша цель — души?
114
Psyche — 1) душа; 2) жизнь; 3) дыхание; 4) бабочка (греч.). — Примеч. ред.
Его разум, конечно, затуманен безумием, на лице появилось озадаченное выражение, и с необычной для себя решительностью он покачал головой:
— О нет, нет, нет! Души мне не нужны. Жизнь — вот все, что мне надо. — Тут у него в мозгу что-то прояснилось. — Хотя теперь меня это не трогает. С жизнью все в порядке; у меня есть все необходимое. Ищите себе нового пациента, если вас интересуют зоофаги!
Это немного удивило меня, и я постарался разговорить его:
— Значит, вы теперь распоряжаетесь жизнью; вы что же — Бог?
Он улыбнулся с едва заметным снисходительным превосходством:
— О нет! Я далек от того, чтобы приписывать себе качества Бога. Да меня, собственно, не очень и привлекает Его творение. Моя позиция по отношению к сугубо земным делам, пожалуй, аналогична позиции Еноха!{43}
На этот раз озадачен был я; что там, в Библии, говорилось о Енохе, я не помнил и вынужден был задать вопрос, хотя чувствовал, что тем
— А почему Еноха?
— Потому что он был взят Богом.
Я так и не понял, что он имел в виду, но не стал признаваться, а вернулся к более ясному:
— Значит, жизнь вас не трогает и души вам не нужны. Но почему?
Я задал вопрос намеренно быстро и в лоб, чтобы смутить его. И преуспел. На минуту он вернулся к своему обычному подобострастию, льстиво изогнувшись предо мной:
— Не надо мне никаких душ, это правда, правда! Не надо! Я просто и не знал бы, что с ними делать; какая мне от них польза? Я не смог бы их есть или… — Тут он замолчал, и по лицу его, как дуновение ветра по поверхности воды, скользнуло хитрое выражение. — Эх, доктор, а, в конце концов, что такое жизнь? Иметь все, что необходимо, знать, что никогда ни в чем не будешь нуждаться, — вот и все. У меня есть друзья, прекрасные друзья, например вы, доктор Сьюворд. — Это сопровождалось невыразимо лукавым взглядом. — Я уверен, что они никогда не будут знать нужды!
Наверное, сквозь туман своего безумия он все-таки ощущал во мне какое-то противостояние, потому что вдруг замолчал, будто в убежище укрылся. Вскоре я понял тщетность своих попыток продолжить разговор. Он был не в духе, и я ушел. Позднее мне передали его просьбу зайти к нему. В другое время я, быть может, и не откликнулся бы, но только не сейчас, когда испытываю к нему повышенный интерес. Кроме того, меня обрадовала возможность заполнить время: Гаркера, Годалминга и Квинси не было дома, Ван Хелсинг уединился в кабинете и изучал материалы, собранные Гаркерами, в надежде, что пристальный анализ всех деталей прольет дополнительный свет на ситуацию, и просил не беспокоить его без причины. Я бы взял профессора с собой, но подумал, что после неприятностей последнего визита он едва ли захочет опять пойти. Да и Ренфилд, скорее всего, не станет говорить открыто в присутствии третьего человека.
Больной сидел на стуле посреди комнаты — поза, обычно присущая ему в состоянии сильного возбуждения. Когда я вошел, он тут же спросил — вопрос будто висел у него на кончике языка:
— Так что, собственно, души-то?
Очевидно, мое предположение было верным: подсознательное осмысливание делало свое дело, даже в этом случае. Я решил разобраться.
— А вы что об этом думаете?
Ренфилд ответил не сразу — оглядывался по сторонам, смотрел вверх, вниз, будто искал подсказки.
— Не нужны мне никакие души! — сказал он слабым, извиняющимся голосом.
Но этот вопрос явно занимал его, и я решил слегка нажать — «из жалости я должен быть жесток». [115] Поэтому спросил:
— Значит, вы любите жизнь и нуждаетесь в ней?
— О да! Но с этим все в порядке, не беспокойтесь!
— Но как же можно заполучить жизнь, не прихватив при этом души? — Это вроде бы озадачило его, а я продолжал: — Чудное время настанет для вас, когда вы полетите чуда в окружении душ тысяч мух, пауков, птиц и кошек, жужжащих, чирикающих и мяукающих. Вы отобрали у них жизнь, и вам придется держать ответ за их души!
115
Шекспир У. Гамлет, акт III, сцена IV. Перевод М. Лозинского.