Древо тем

Гуревич Георгий

– Неужели нельзя придумать что-нибудь? – вырвалось у меня.

– Вот и придумай. Говоришь, что люди хотят быть лучше. Может, и хотели бы, но не очень стараются. Ты предложи такой стимул, чтобы старались, рвались бы к совершенству.

– А зачем же обязательно стимул? Нельзя без стимула? – брякнул я.

Последовала пауза. Видимо, такая постановка вопроса была новинкой даже для Бхаги.

– Без стимула не получается, – произнес он

задумчиво. – Тело-то у вас от обезьяны, оно тормозит разумное, если стимула нет. И сносит вас все время на стимулы ради стимулов: наслаждение без размножения, не любовь, а игра в любовь, красота ради красоты, спорт ради спорта, власть ради власти, деньги ради денег. Какие же стимулы придумать вам, чтобы вы стремились приблизиться к богам, какие плетки, какие пряники9

– О Господи, Господи! – воскликнул я. – Уж если ты повел со мной разговор на равных, позволь противоречить. Ты хочешь, чтобы мы стали товарищами богов, богоравными, тогда зачем же такой снисходительный подход: даю этакий стимул, даю другой стимул, кнут, пряник, отшлепаю, конфетку суну. Нет, мы не обезьяны, нет, мы не собачки дрессированные, не капризные детки-несмышленыши. Мы взрослые люди, в конце концов, и разговаривай с нами, как со взрослыми, объясни по-человечески, мы поймем, что требуется. Мы же в жизни умеем делать, что НАДО, умеем терпеть, сдерживаться, подавлять сиюминутное, даже если сию минуту голодно, холодно, даже если боль невыносимая, даже если смертельно опасно…

– И больно, и смертельно опасно? – переспросил он.

– Ты же сам знаешь. Привести исторические примеры?

– Бывало, – согласился он. – Шли на жертвы и даже напрасные.

– Но ты сделай так, – тут же я внес поправку, – так сделай, чтобы «Надо» доставляло удовольствие, чтобы люди не скучали бы, не ворчали бы, взбираясь на новую ступень, чтобы ликовали, как… – я поискал пример, – как мать ликует, возясь с младенцем. И ничего ей не противно, не жалко отдать, все радостно… Если мать нормальная, – добавил я все-таки.

– И ты уверен, что люди поймут «Надо»? – переспросил он.

– Безусловно. Разумные люди понимают слова.

– И захотят совершенствоваться, менять свою человеческую натуру?

– Захотят. Если не все, то подавляющее большинство.

– А не следует ли спросить это подавляющее большинство?

– Как ты спросишь? Референдум объявишь? Анкету разошлешь?

– Спрошу. Есть у меня такая возможность, – усмехнулся

он.

Я ждал, в уме уже составляя параграфы анкеты.

– Кажется, ты говорил, что хотел бы пожить еще на Земле? – спросил он неожиданно с подчеркнутой небрежностью.

– Конечно, хочу. Еще как! Очень даже хочу.

– Ну и живи!

Я вопросительно глядел на Бхагу. Что он имел в виду, этот мнимо-бородатый, мнимобровастый, мнимоседой квази-Саваоф. Что означает: «Ну и живи!»

И тут борода и суровое лицо, вся могучая фигура на простецком деревянном троне стала как-то блекнуть, словно при отключении телевизора. В лицо мне дунул сильный ветер, я зажмурился и почувствовал, что меня куда-то тащит задом наперед, тянет и всасывает в темную дыру, а за ней знакомый уже колодец, с мокрым от сырости срубом, заляпанным блестящими слизистытыми грибами. Бревна замелькали быстрее-быстрее-быстрее, меня несло вниз. Куда?

В узкую, крашенную маслом в светлый цвет реанимационную, где над кем-то, прикрытым серым одеялом, склонялся молодой доктор.

Сначала я увидел его спину и почти одновременно – лицо. Лицо выражало брезгливую нерешительность. Ему предстояло сказать: «Ничего не поделаешь, летальный исход». Но очень уж не хотелось произносить эти беспомощные слова.

Сестра взяла лежащего за руку. «Пульса нет», – вздохнула она и с жалостью посмотрела на молодого доктора. Не лежащего, а доктора жалела она, понимала, как неприятно докладывать будет ему о летальном исходе на дежурстве. А тому, что под серым одеялом, было уже все равно.

– Четвертый случай на этой неделе, – сказала сестра, утешая доктора. Дескать, служба такая, у всех неудачи.

Доктор нерешительно протянул руку, приподнял лежащему веко, чтобы убедиться, что зрачок не реагирует на свет. Это было не больно, но неприятно. Неприятно же, когда чужие пальцы тычут тебе в глаза: я отвернулся чуть.

Врач отшатнулся. Сестра всплеснула руками.

– Ну, доктор, вы просто маг и волшебник, – воскликнула она, глядя на него влюбленными глазами. – Обязательно опишите этот случай в своей диссертации.

И вот я живу.

Случай мой действительно описан в диссертации, кто сомневается – может проверить. Живу. Хожу. Спрашиваю:

– И как же мы хотим жить? И какими хотим быть? И все ли считают разумным то, что я назвал разумным? И сами войдем в разум или так и будем ждать второго пришествия?

Слова говорю. Доходят ли?