Друзья
Шрифт:
Вот такой поставленный учительский голос.
– Слушаю! – повторила Аня, уже беспокоясь.
Он сказал, приблизив трубку к губам:
– Ты – наша мама.
Аня помолчала.
– У тебя все хорошо?
– Все хорошо. Но не в этом дело.
– В этом. Именно в этом. И я уже привыкла.
– Ну прости.
– Хуже, что и ты начинаешь привыкать. И дети зависят от приливов и отливов.
А интонация все та же ровная, как в классе; кто не слышит слов, ни за что не догадается, о чем разговор. Но и слушать некому. В учительской сплошное гудение: не только ученики – учителя тоже рады, что вырвались
– Ты моя лучшая самая. Ты мама наших деток. Ну прощай ты и мне, дураку, иногда.
Она молчала.
– Аннушка!
Вот и Борька называет – Аннушка. У него украл, подлец.
– Ну все же я не самый худший из мужей?
– Вот только что!
Он слышал: она улыбается.
– Ты моя единственная.
– И еще ты не воруешь,- сказала Аня.
Самые нежные слова говорил он ей, стоя на улице в будке автомата: собственной жене объяснялся в любви на пятнадцатом году совместной жизни. Да еще средь бела дня. И обещал, что никогда никаких ссор между ними не будет. И сам верил в это.
А она знала: будут, будут не раз, потому что это жизнь. Но когда она была молодая, когда еще не умела прощать, ее это так обижало, что жизнь временами казалась невозможной. И вот тогда ссоры между ними бывали ужасны. А потом родились их дети, столько было с ними пережито, и жизнь научила ее и добрей быть и мудрей.
– Аннушка, родная, ну что же ты молчишь?
– Я из учительской,- напомнила она. А голос был глуше, глубже, но она все же владела им.
Когда Андрей вышел из автомата, он с удивлением обнаружил, что день-то пасмурный.
А ему казалось – солнце с утра.
Люди шли по улицам, скапливались у переходов, нетерпеливо ожидая, когда вспыхнет зеленый свет и не машинам, а им будет дано наконец право идти свободно, не опасаясь.
Что за странное человеческое сообщество – город! Все всегда здесь бегут, снуют.
Случилось у человека горе – все спешат по своим делам. Случилась радость – опять ничего не случилось. Бегут. Ведь не огородами, плетнями, дворами разделены, на одной лестничной площадке живут, дверь в дверь, и могут быть незнакомы при этом.
– Девушка, милая.- Стоя посреди тротуара, Андрей протягивал мелочь на ладони бежавшей навстречу молодой женщине.- Разменяйте по две копейки. Или дайте монетку насовсем. Вся жизнь от этого зависит.
И она улыбнулась, как в лучшие его молодые годы улыбались ему девушки. Нет, удивительное все же создание человек: стоит посмотреть на него по-человечески – и он на тебя по-человечески глядит. И улыбается даже. А кругом шум, бензин, пневматическим долотом долбят асфальт и бетон под ним. Богатый мы все же народ!
И откуда у нас быть безработице, когда четвертый раз за последнее время вскрывают асфальт на этом месте, и все по принципу: не рой другому яму.
Дрожит вокруг все и грохочет, как при артподготовке. И при этом грохоте они с девушкой улыбаются друг другу, и он кивает и благодарит, и она тоже кивает: мол, не за что; как два иностранца объясняются в своем городе жестами и мимикой, потому что от этого грохота все равно ни слова не разобрать.
Из автомата, дверь прикрывая, глянул ей вслед. И она обернулась. Ну почему мы не мусульмане?
В последний раз стрельнули глазки и скрылись
Вот это и есть город: еще двадцать лет рядом проживут, по одним улицам будут ходить и не встретят друг друга.
Странное человеческое сообщество – город. И войнами правит, и мир на земле творит, и разум и талант весь стремится вобрать в себя, и все шире, шире расползается по планете. И шумно в нем, и дымно, и грохотно, а вот нет же нам места милей.
Всю войну не речку и луг, не стога и родные дали, а двенадцатиметровую комнату с одним во двор окном вспоминал он, где так тесно, так тесно они жили. И не было для него лучше места на земле. И без того единственного окна, что с третьего этажа через всю войну ему светило, не было для него родины.
В телефонной трубке давно уже и устойчиво раздавались долгие гудки. Нет Борьки.
Поискал еще по двум телефонам. Нигде нет. В такой день его нет. Занят смертельно.
Все заняты. Борька занят, Аня занята: сеет разумное, доброе, вечное. Отметить и то не с кем. Но и не отметить – грех. Великий, непростительный грех.
Он пересек улицу, пошел по другой стороне. Ну, Георгий Лукич, держись, товарищ Милованов! Ты еще со мной хлебнешь сладкого. Ты ведь небось и в архитектуре разбираешься? Кто в ней, родной, не понимает лучше нас, грешных? В ней да в медицине. Разве только врачи да архитекторы в чем-то сомневаются еще, а все давно уже знают всё. Дело с тобой начинаем, Георгий Лукич. Ты к концу его таким станешь изящным, тебя снова девушки будут любить.
Пожилой гражданин, мимо которого проходил в этот момент Андрей, остановился и недоуменно и гневно поглядел вслед. Что такое, почему этот незнакомый молодой человек таким превосходством обдал его, да еще и подмигнул при этом? Но Андрей ничего не видел. Он разговаривал с Миловановым, с Георгием Лукичом.
Ты и слово такое знаешь: капитально! Теперь вообще много разных слов. Где бы сказать просто – сабантуйчик, теперь непременно – симпозиум. У всех везде сплошные симпозиумы. Нельзя, престиж! «Капитально…» Может, еще китайской стеной обнести? Из всего живого один только человек живет в искусственной среде обитания, которую сам себе создал. И с нею вместе, со сплошным бетоном, железом и грохотом перенести его туда? Нет, мы уж что-нибудь поинтересней придумаем.
Пусть хоть раз в году открывают люди для себя мир таким, каким он до них был. Ну не совсем он такой теперь, а все же что-то еще осталось, что-то сбереглось, несмотря на несколько тысячелетий полезной человеческой деятельности. В общем, есть у нас, Георгий Лукич, несколько мыслей на этот счет, так пока что скажем для начала.
После стольких дней, когда все было мрачно и жизнь не имела смысла, Андрей вновь чувствовал в себе силу свершить. И какое ему сейчас дело до всех мировых проблем, вместе взятых? И как оно там обстоит, с той великой равнодействующей, которая слагается из общих, из разнонаправленных усилий отдельных людей, целых народов и стран, как оно там с этой равнодействующей его дело соотнесется, ему сейчас было абсолютно безразлично. «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется»,- сказал поэт. Но нам дано счастье видеть свое дело, любить его заранее, верить, что никому кроме, только мне под силу это свершить.