Дубль два

Нагим Фарид

От спектакля он отходил долго, собирался медленно еще и для того, чтобы не встретить у служебного входа поклонниц. Когда-то он мечтал, что станет известным и заведет кучу роскошных и веселых любовниц. Но этого не произошло, он еще ни разу не изменил жене. Образ мягкого, доброго и верного мужчины, созданный им, не вызывал у женщин плотоядных желаний. И никому из влюбленных в него девушек он не испортил мнения о себе, не испортил своего воображаемого образа. Он не изменил той блистательной, юной и мудрой поклоннице, которая, наверное, ждала его впереди. В том будущем, когда он исполнит все задуманное и не будет таким уставшим

и расписанным по минутам, когда жена станет “невкусной” и не такой трепетной, когда подрастут дети и хоть что-то станут понимать, когда ему, может быть, захочется посмотреть и на других своих детей, которые родятся от других женщин…

Из тьмы неба в жидкий пузырь фонарного света свисли нити ветвей с редкими, желтыми листочками. Силуэт мужчины. “Какой свежий, не бутафорский воздух… Да, к тебе… Да-да… спасибо… о-о, спасибо… и вам спасибо… конечно… сейчас я устал, обязательно в следующий раз”, — проговорил про себя Сергей и надел вежливое, уставшее лицо.

Человек отдал ему букет и внимательно посмотрел в глаза.

— Что, скажете, доктор? — усмехнулся Сергей.

— Вы правы, я и есть доктор, — мужчина пожал плечами.

— А я пошутил.

— Бам Петрович Шалбанов, психотерапевт.

— Что ж, очень приятно.

— И мне приятно, а моей жене как приятно! Жаль, сама она постеснялась к вам подойти.

— Ну-у, обычно стесняюсь я…

— Не буду вас задерживать, — вдруг сурово перебил Бам Петрович. — В нашей клинике появился Перепелка.

— Что?

— Появился, скажем так, параноидный тип — молодой человек, твердо уверенный, что он — это вы.

— Потрясающе, как Наполеон?

— Наполеон уже не актуально, есть Сталины, естественно Путин, появился Медведев и вот вы…

Этой ночью, в одиночестве стоя в колеблющемся вместе с деревьями круге фонарного света, Сергей понял, что случай дарит ему новый спектакль, не похожий на все, что он делал раньше. Моноспектакль “Я не ПЕРЕПЕЛКА”, где он в одном лице будет играть самого себя и сумасшедшего, считающего себя ПЕРЕПЕЛКОЙ.

Удручающая, до мелочей знакомая больничная обстановка, те же запахи и звуки, отсылающие в далекое и неизбывное прошлое. “Особенные” запахи — в психушках Голландии хлоркой вряд ли воняет.

Бам Петрович относился к Сергею двойственно — то как к писателю и хорошему знакомому, то как к больному. Они были почти ровесники.

— Вот этот полный мальчик — Ксения Собчак.

— Он же мальчик.

— Ну, да. Вот мужчина, который нашел миллион долларов.

— И?

— Очень хотел найти миллион долларов и нашел-таки. Пошел менять в обменник. Мир — дурдом, конечно, но не настолько, чтобы кипу рекламных листовок считать за доллары. Сдали его в милицию. Теперь он министру внутренних дел пишет, генпрокурору, во Всемирную организацию по борьбе с пытками направил письмо, председателю комиссии по правам человека при президенте, омбудсмену России.

— Забавно. А где же Я?

— На обеде… Вон дядя, которому кажется, что он убил человека, — скрывается здесь от мафии. Возле мусорки мальчик, повернутый на пластических операциях члена.

— Как же это все излечивается? Все так непросто.

— Да уж, это вам не лягушку через задницу надувать.

— Блин, но как же вы их лечите, интересно?! — перед всеми, в ком он на какое-то время нуждался, Перепелка разыгрывал непосредственную детскость.

— Как?! — вдруг возбудился

Бам. — На мне тридцать больных! Я им даже элементарную психотерапевтическую помощь оказать не могу. У меня семья, я — ученый! А вынужден работать на нескольких ставках, как в платном, так и в бесплатном отделении.

— Да, да…

— Но и там и там все равно отсутствуют современные медикаментозные средства, те, что есть, — имеют выраженные побочные эффекты! — Бам оторвал лепесток от цветка в горшке и зажевал. — Поэтому я применяю как древние эзотерические практики, так и нейролингвистическое программирование, — Бам искоса посмотрел на Сергея. — Голотропное дыхание, трансперсональная психотерапия.

— Какой ужас… Вечная палата номер шесть.

— Да ну бросьте уже эту школьную пропаганду! До революции в России было двести и более частных психиатрических больниц с коллективом из 3—4 врачей достаточно высокой квалификации. Получается, что один психиатр вел 5—6 душевно больных. Медсестер было больше, — он снова сорвал лепесток и задумчиво сжевал его. — Доктор Чехов, как всегда, взял вопиющий случай какого-то Мухосранска, а большевики его распиарили! Даже государственные психиатрические больницы сравнительно редко пользовались приемами стес-не-ния психически больных, не говоря уже о частных психиатрических учреждениях, где они были абсолютно невозможны. У меня об этом статья в инете есть.

— Надо же.

— Ну, вот и Ты вышел. Он пока на платной… Но это ненадолго, по опыту знаю — не потянут.

— Как в американском кино, — сказал Сергей. — Клиника, парк, желтые листья, сумасшедшие.

— Даже и сравнивать нечего. Мы сильно отстали в вопросе частной психиатрической помощи, одно слово — институт Сербского и Кащенко.

Сергей напряженно всматривался в одинокую фигуру в длинном халате — они разительно отличались. Человек оглянулся и посмотрел на окно. У Сергея от напряжения заслезились глаза и перехватило горло. Ему было жалко этого человека, он почувствовал себя виноватым в его болезни, не просто болезни, а как бы в убийстве, уничтожении другой личности.

— Я о нем напишу, — сказал он.

— И я, с вашего позволения, опишу ваш случай, — обрадовался Бам. — Представляю, сколько будет комментов на этот пост! Хоп, как говорят в Ташкенте?!

— Что? — поежился Сергей. — А, хоп, конечно.

— Ну-с, вот история болезни, ознакомься.

— Федор Нахимов. Надо же. А почему я? Почему не адмирал?

— У кого что болит… И потом, сверхличности — это не актуально.

— Ну да — ну да…

“1978 года рождения. Профессия — официант, надо же… поступил в апреле 2008-го”.

— Наденьте халат и не сюсюкайте с ним!

— Он же меня узнает, наверное?

— А вот это — посмотрим и… почитаем — он ведет ежедневник, натурально писчий.

Огромные листья под ногами, точно вампирские плащи, странная сухость платановых стволов, тяжелая, осклизлая сырость кленовых деревьев. Свежий и тонкий запах тленья.

— Привет, — сказал Сергей.

Федор нахмурился и промолчал. Как и все сумасшедшие, он вовсе не производил впечатления больного.

Сергей сел на другой край скамьи. Очень красиво сочетались мрачные, тяжелые глубины парка с легкой, хрупкой желтизной опавших листьев. Черный, сморщенный бархат дубовых стволов, мшистая зелень на них, тонкая серебристая пыльца повсюду. Сырое, древесное карканье вороны.