Дуэль
Шрифт:
– Возможно, милый. Но все равно эти послания - настоящие. Потому что откуда же тогда они берутся? Ответь, пожалуйста. Что, не можешь?
– Серьезность ее неожиданно куда-то пропала.
– Не бери в голову, дорогой. Я же целыми днями бездельничаю, и игра с майором Джемисоном помогает мне скоротать время. Ерунда все это. Но он такой хвастун, так похваляется своими подвигами. Его послушать, так жизнь его - одни дуэли и сплошные романы с красивенькими женщинами!
На последней фразе Джанин заливисто рассмеялась.
– Никто, конечно же, не поверит во все его истории. Ой, он так бесится, когда я говорю, что он все напридумывал берет
Джанин склонилась к Лоренсу на грудь, и они обнялись. Лоренс не ожидал этого. Оба чувствовали, как колотится его сердце.
– Я люблю тебя, - хрипло произнес он, в душе умоляя ее вернуться к действительности.
– Знаю, мой милый.
– Лицо Джанин поднялось к нему для поцелуя. Теплые губы горели желанием.
"Ей не требуется никакого перехода, - подумал Лоренс, границы реального и сверхъестественного для нее не существует". Он держал ее в объятиях, крепко прижимая к себе, и впервые за многие месяцы по-настоящему ощущал ее близость.
– Ты не представляешь, - прошептала она, - как это его задевает.
В эту ночь Лоренс не сомкнул глаз. Он лежал, глядя в потолок, рядом с мирно спящей Джанин, прислушиваясь к тихому и мягкому дыханию у себя на щеке.
Он обязан что-то предпринять, что-то придумать. Заинтересовать ее и отвлечь от гаданий с доской и стаканом и от бесед с воображаемым соперником. Воспоминание о счастливых первых четырех годах совместной жизни причиняло муку, а ведь в те времена, когда они жили в крохотной квартирке с окнами на Вашингтон-сквер, он написал две книги, и обе неплохо разошлись.
Джанин пыталась сделать карьеру бесстрашно и легко. В начале она осаждала офисы театральных продюсеров на Бродвее, повсюду таскала и показывала альбом с газетными и журнальными вырезками с положительными отзывами на ее появления в постановках летнего сезона; потом целый год, не разгибаясь, как рабыня, штудировала труды по искусству; за этим наступил период практической работы копировальщицей в рекламном агентстве, очень быстро закончившийся, и наконец - недолгий взлет энтузиазма и увлечения поэзией авангарда, который увенчала тоненькая тетрадка стихов, так нигде и не опубликованных.
Вслед за периодом бурных начинаний пришло желание пожить в деревне, она уже не могла больше переносить Нью-Йорк, ее потянуло к одиночеству. Ради нее они перебрались в Нью-Гэмпшир, исключительно ради создания обстановки, в которой бы она смогла рисовать. Что до Лоренса, то он мог писать где угодно.
В чудненьком ветхом колониальном домике с видом на океан Джанин подарила миру с полдюжины вполне сносных ландшафтов. После бесконечных колебаний ее удалось уговорить выставиться на очередном местном вернисаже. Но мир искусства обошел ее произведения стороной, их ни разу нигде не упомянули, после этого живопись смертельно ей наскучила, а акварели и холсты отправились пылиться в чулан.
Затем, уже на исходе так характерной для Новой Англии долгой зимы наступил первый из ее периодов полной апатии. Они обращались к одному специалисту за другим. Мелькали клиники и города - Бостон, Нью-Йорк, Вашингтон...
И вот, истратив последние сбережения, они оказались здесь.
Лоренс пробовал вытаскивать ее в гости - Джанин отказывалась. Два раза в неделю вывозил за тридцать миль в кино она сопротивлялась и умоляла его ехать без нее.
Она уверяла, что счастлива и так, и словно в доказательство распаковала мольберт и краски и, уединившись, стала
Лоренс, наконец, начал спать спокойно. Он знал, что она попрежнему каждый день практикует сеансы с доской и стаканом, но решил не навязываться с поучениями и много работал над книгой. Время от времени он даже шутливо справлялся, нет ли новостей от Родерика Джемисона, полагая, что рано или поздно ей и самой надоест.
Добродушные насмешки, однако, никак не действовали на Джанин. Она всякий раз отвечала так, словно разговаривала с давно покойным майором на самом деле.
Как-то в воскресенье, когда Джанин мыла после обеда фарфоровый сервиз - эту работу она Тризе не доверяла, - Лоренс обронил мимохедом, что собирается на прогулку. Джанин промолчала. Выйдя из дома, он прямиком пошел к ручью и, перейдя мостик, очутился на другой стороне кладбища. На самом краю, одно из ближайших к лесу, он быстро нашел нужное надгробие. Место он хорошо помнил. Высокая трава на могиле и вокруг нее была примята, значит Джанин там побывала, но надгробную плиту покрывал мох и прочесть на ней что-либо было невозможно. Как она узнала? На всякий случай, чтобы лишний раз убедиться, Лоренс очистил от мха холодный камень, и показались первые буквы: "ДЖЕМИ..."
В понедельник за покупками в город он собрался один.
– Триза, - позвал он перед отъездом протирающую заспанные глаза деревенскую девушку, - будь здесь до моего возвращения. Если мадам станет отсылать тебя домой, не ходи. Придумай повод, чтобы остаться. По возвращении заплачу тебе в двойном размере. Поняла?
В городе Лоренс зашел в местное отделение Исторического Общества. Там, в затхлой атмосфере библиотеки, его встретила приятная пожилая женщина, представившаяся как хранительница архивных записей по истории города и его окрестностей, ведущихся с дореволюционных времен.
При виде посетителя она счастливо засуетилась, от чего Лоренс сделал вывод, что люди в архиве появляются чрезвычайно редко, и быстро принесла вырезанную из какой-то старинной книги регистрации краткую биографию Родерика Джемисона, наклеенную на пожелтевший альбомный лист.
– Майор Родерик Джемисон, - прочитала она.
– Это имя я помню. Родом из наших мест. Знаменитый дуэлянт, говорится здесь, пал на поле боя в битве при Йорктауне. Получил награду лично от генерала Лафайета.
Значит, все верно, Родерик Джемисон - это не выдумка. Но как Джанин узнала? Как она нашла его могилу, если даже мох был не поврежден? А уж в Историческом Обществе она не бывала, Лоренс не сомневался, в город они выезжали только вместе.
Оставалась одна возможность. Джанин могла наткнуться на упоминания о Родерике Джемисоне, перебирая сваленные на чердаке старые газеты и книги. Сам он на это имя никогда не натыкался, Лоренс готов был поклясться, но, в конце-то концов, на чердак он не лазил уже бог знает сколько лет, а если когда и доводилось, то никогда там ничего не разбирал. На кучах газет и кипах писем лежала пыль не одного столетия.
Однако наведение порядка на чердаке он отложил до лучших времен, сам себе не сознаваясь, что основной причиной тому опасение потратить усилия на поиски загадочного майора впустую.