Дурная кровь
Шрифт:
— Почему в почте Хасселя не осталось ни одного сообщения? — спросил он.
Бертильссон смотрел на экран, стараясь не встречаться глазами с Йельмом. Он пожал плечами.
— Наверно, Хассель их удалил.
— Может быть, здесь кто-то чистил компьютер?
— Не знаю. Имеет смысл либо сразу удалять и ящик, и адрес, либо все оставлять. Я думаю, это все, что у него было. Может, он сам чистил ящик?
— Есть какой-то другой способ? Можно узнать, кто удалил всю информацию? — спросил Йельм Чавеса.
— Нет, — ответил
Йельм ничего не понял из сказанного Чавесом и, решив поверить ему на слово, без объяснений снова обратился к Бертильссону:
— Кто такая Элизабет Б.? В редакции есть такая сотрудница?
— Есть. — И раздраженно бросил: — У нас всегда все на месте. — Потом добавил уже более спокойно: — Я думаю, вы имеете в виду Элизабет Бернтссон.
— Наверно, — сказал Йельм. — Она сегодня здесь?
— Я только что с ней разговаривал.
Йельм бросил взгляд в сторону черноволосой дамы, которая в поте лица работала на компьютере.
— Какие у нее были отношения с Хасселем? Бертильссон затравленно оглянулся, его волнение не могло ускользнуть от взгляда любого мало-мальски внимательного наблюдателя. Но никто не обращал на него внимания. Мёллер сидел за стеклянной стенкой и смотрел в окно. Казалось, с момента прошлого визита Йельма он не сдвинулся с этого места ни на шаг.
— Лучше спросите у нее, — твердо проговорил Бертильссон. — Я и так сказал больше, чем нужно.
Они оставили его и перешли к сидящей за компьютером даме. Она подняла на них глаза.
— Элизабет Бернтссон? — спросил Йельм. — Мы из полиции.
Женщина молча смотрела на них поверх очков.
— Ваши фамилии? — наконец буднично спросила она хрипловатым голосом курильщика.
— Я инспектор Пауль Йельм, а это инспектор Хорхе Чавес. Мы оба из уголовной полиции.
— А-а-а, — протянула она, услышав имена, еще недавно не сходившие с первых страниц газет. — Значит, в смерти Ларса-Эрика не все так просто, как нам говорят…
— Мы можем где-нибудь побеседовать?
Она удивленно приподняла бровь, потом поднялась и направилась к стеклянной двери. Там находилась пустая комната, точная копия кабинета Мёллера.
— Садитесь, — предложила она, усаживаясь за письменный стол.
Отыскав среди нагромождения бумаг пару стульев, они тоже сели. Йельм сразу задал вопрос:
— Зачем вы позвонили в родильное отделение Дандерудской больницы во время книжной ярмарки 1992 года и сообщили матери новорожденного сына Ларса-Эрика Хасселя о том, что ее супруг ведет активную половую жизнь в Гётеборге в то время, как она находится в роддоме?
У Бернтссон земля должна была уйти из-под ног. Но этого не произошло, женщина продолжала сидеть так же спокойно, как сидела, и смотреть так же твердо.
— In medias res[30], — проронила она. — Очень эффективно.
— Должно
— Когда я вас увидела, я поняла, что вы до всего докопались, — сказала она. Если бы не тон, можно было подумать, что она хочет им польстить.
— Зачем вы это сделали? — спросил Йельм. — Месть?
Элизабет Бернтссон сняла очки, сложила их и положила перед собой на письменный стол.
— Нет, — ответила она. — Алкоголь.
— Это могло быть катализатором. Но не причиной.
— Возможно, а может, и нет.
Йельм сменил тему.
— Почему вы удалили все письма Хасселя?
Чавес вмешался:
— Это было нетрудно установить.
Йельм украдкой бросил на него благодарный взгляд.
Однако мысли Элизабет Бернтссон, похоже, были заняты другим. На ее лице отразилась тяжелая внутренняя борьба. Наконец она произнесла:
— Активная половая жизнь, которую вы упомянули, в первую очередь происходила при моем участии. Ларсу было нужно что-то более основательное, чем эта нимфетка. У них и так уже все заканчивалось. Я только слегка поторопила конец. Катализатор, — усмехнулась она сардонически.
— А что дальше? Вместе “во веки веков, аминь”?
Бернтссон фыркнула.
— Ни он, ни я не хотели быть вместе “во веки веков”. У каждого из нас был негативный опыт жизни в семье. И приятный от общения на стороне. Встречи one night[31] имеют свои преимущества. Я сама живу активной социальной жизнью и не хочу ограничивать свою свободу. Ларсу всегда нравились женщины… постарше. А для меня он был прекрасным любовником, наши отношения придавали моей жизни стабильность. Знаете, как телевизионная программа. В одно и то же время, на том же канале.
Йельм долго рассматривал ее, потом принял решение:
— Он показывал вам письма с угрозами?
— Мне это надоело. Все время одно и то же, только разными словами. Какое-то нечеловеческое упорство. Навязчивая идея. Кто-то нашел козла отпущения и хотел переложить на него ответственность за все свои несчастья.
— Это мужчина?
— Скорее всего да. Судя по языку.
— Сколько было писем?
— Первые полгода они приходили периодически. В последний месяц повалили валом.
— То есть это продолжалось больше полугода?
— Примерно так.
— Как реагировал Хассель?
— Сначала очень беспокоился. Потом понял, что для пишущего это своего рода терапия, и задумался. Задумался о себе, за что ему такое испытание. Позднее, когда поток писем увеличился, он опять испугался и решил на время скрыться. Тогда-то и родилась идея поездки в Нью-Йорк.
Йельм решил не обсуждать затраты на командировку Хасселя. Вместо этого он сказал:
— Вы можете более подробно рассказать о содержании писем?