Душа армии

Краснов Петр Николаевич

Взойдя на гору, икона остановилась; державшие на полотенцах икону люди переменились, дьячки зажгли вновь кадила, и начался молебен. Жаркие лучи солнца били отвесно сверху; слабый свежий ветерок играл волосами открытых голов и лентами, которыми была убрана икона; пение негромко раздавалось под открытым небом. Огромная толпа, с открытыми головами, офицеров, солдат, ополченцев окружала икону. Позади священника и дьячка на очищенном месте стояли чиновные люди. Один плешивый генерал с Георгием на шее стоял прямо за спиной священника и, не крестясь (очевидно, немец), терпеливо дожидался конца молебна, который он считал нужным выслушать, вероятно, для возбуждения патриотизма русского народа. Другой генерал стоял в воинственной позе и потряхивал рукой перед грудью, оглядываясь

вокруг себя. Между этим чиновным кружком Пьер, стоявший в толпе мужиков, узнал некоторых знакомых; но он не смотрел на них: все внимание его было поглощено серьезным выражением лиц солдат и ополченцев, однообразно жадно смотревших на икону. Как только уставшие дьячки (певшие двадцатый молебен) начинали лениво и привычно петь: «Спаси от бед рабы Твоя, Богородице», и священник и дьякон подхватывали: «Яко вси по Бозе к Тебе прибегаем, яко нерушимей стене и предстательству» — на всех лицах вспыхивало опять то же выражение сознания торжественности наступающей минуты, которое он видел под горой, в Можайске и урывками на многих и многих лицах, встреченных им в это утро; и чаще опускались головы, встряхивались волосы и слышались вздохи и удары крестов по грудям…" [20]

20

(Гр. Л.Н.Толстой. «Война и Мир». Изд. Ладыжникова. Том III. Стр. 268–269.)

Во время Мукденского сражения в Японскую войну, в Феврале 1905 года, некоторые наши части были при отступлении совершенно окружены японцами.

Масса людей и обозов сбилась в овраге, но выйти из него не могла, так как у выхода в деревне засели японцы. Тут же была группа со знаменем. Люди совершенно пали духом и лежали безучастно, укрываясь скатами оврага от пуль. Было несколько разрозненных попыток, но все они разбивались об огонь японцев. Никакие убеждения и команды не действовали. Но вот кто-то, кажется унтер-офицер, выскочил быстро наверх.

В руках его мелькал блестящий большой крест. Откуда взялся этот крест, трудно сказать. Вероятно, он принадлежал походной церкви.

Унтер-офицер этот кричал: «Братцы, пойдем за крестом!! За знаменем!»

Кто-то крикнул:

— Знамя! Выручай! Знамя пропадает!

И случилось что-то необычайное: множество людей сняли папахи и, перекрестясь, быстро ринулись наверх, увлекая всех за собою.

Без криков ура, молча, масса кинулась на заборы и валы, занятые японцами. Слышен был лишь топот бегущей толпы да ее тяжелое дыхание.

Японцы оторопели и, прекратив стрельбу, бросились назад. Говорили, что наши в исступлении изломали японские пулеметы руками.

Через минуту огромная колонна беспрепятственно ползла из рокового оврага. [21]

Что же сделало наших солдат и ополченцев 1812 года такими, что накануне смертного боя при пении молебна на их лицах «вспыхивало выражение сознания торжественности наступающей минуты» и что все они «серьезно, однообразно жадно смотрели «на чудотворную икону»?

21

(Грошев. «Нечто о духовном элементе».)

Что сделало наших солдат 1905 года такими, что, когда никакие увещания и команды на них не действовали, показали им крест, крикнули: «Братцы! пойдем за крестом, за знаменем!» — они рванули на бой и на смерть, как один человек?

Не уроки Закона Божьего, ибо большинство их не знало. Не изучение религии в религиозно-философских обществах, ибо их тогда не было, да если б и были, народ там не бывает, но привитие веры всем бытом нашей Русской жизни.

Эта глубокая, страстная вера возникла еще тогда, когда бессознательными младенцами лежали они в колыбели и над ними молилась их мать, когда в первый раз из темной, дымной хаты попали они в храм, в сияние золота икон и в блеск свечей. Они восприняли эту веру с молитвой, с крестным знамением, с молебным пением, с постами и розговенами, с исповедью и причащением, с утихшей тоской у могилы

близкого человека. Они впитывали веру, как губка влагу, в тысяче мелких, часто незаметных подробностей жизни. Как тело гимнастикой, так они душу свою воспитали и развили в этой вере.

Эту работу наших предков, эту более чем тысячелетнюю правду нашей, нашими дедами созданной, несказанной красоты Православной церкви мы должны отстаивать, не щадя жизни, продолжать и развивать — это наш первый Русский долг.

Насаждая в армии религиозное чувство в ее солдатах, мы должны параллельно развивать в них патриотизм, любовь к отечеству и народную гордость. Мы должны доводить в них исполнение их долга до высшего напряжения — до готовности отдать все: и карьеру, и имущество, и самую жизнь во имя долга. Мы должны развивать в них величайшие воинские доблести — храбрость и мужество!

И это развитие в солдате солдатской добродетели должно идти не только словесным обучением, но так же, как религиозное воспитание человека, — всею жизнью, всем бытом, всем ритуалом военной службы, без которого одними уроками, одним обучением мы никогда не создадим храброго, доблестного воина..

Воспитание солдата

Темный коридор старой бревенчатой казармы. Поздний вечер. Барабан только что пробил вечернюю зорю. Масляные чадящие лампы едва разгоняют сумрак. В их свете тяжелыми и грубыми кажутся шеренги вытянувшихся на перекличку солдат. Тускло мерцают медные Екатерининские каски. Там наметится плечо кафтана, там край тяжелого сапога. Люди устали за день экзерциций, муштровки и караула, люди промерзли на Русском морозе. Веско, медленно и тяжко, точно удары молота по наковальне, бьют слова, упадая на душу чеканящими ударами. Их вычитывает офицер по Суворовскому наказу. Капрал держит ночник над листком с приказом. Эти слова вычитывают после всякого большого ученья, после всякого маневра и ночью перед общей молитвой:

— Субординация, экзерциция… дисциплина… Чистота… здоровье… опрятность… Бодрость… смелость… храбрость… Победа… Слава! Слава! Слава!..

Так вколачивалось в солдатские мозги основание воинской службы и становилось крепким, как молитва.

Субординация… дисциплина… Не только уставы: внутренней службы с его параграфами о начальниках и старших, об отдании чести и внутреннем воинском порядке, дисциплинарный устав с его воинскими проступками и наказаниями и устав караульной службы, — не мелочное их изучение, но мелочное их исполнение действуют на человеческую душу и воспитывают из человека — солдата.

Субординация… В современную армию с партией новобранцев приходят разные люди. Придут простые, честные и верующие люди. Но придут и социалисты, и доморощенные политики, и недоучки, нахватавшиеся из газет и грошовых брошюр грошовой мудрости. Толкуй такому об обязанностях солдата, о его воинском долге! У него своя наука на уме. Он думает, что он все знает, и он привык за словом в карман не лазить. Попробуйте начать объяснять и убеждать, — он сам вам иной раз так разъяснит, что не сразу найдетесь, как ответить. Тут на помощь и является воинский порядок, та субординация, которая заставляет даже окружающую толпу притихнуть.

Команда: смирно!.. Смолкли разговоры. Люди стали в струнку… Вытянулись неподвижно.

— Равняйсь!..

Шеренги приняли красивую стройность. Их мелочно выравнивает унтер-офицер. Опять команда:

— Смирно! Равнение направо!

Головы подняты, повернуты направо. Левое ухо ниже, подбородки кверху. Все глаза на начальника.

Что это? Отдание чести офицеру? Возвеличение молодого «его благородия» перед «серой скотинкой»?

Нет… Это начало той субординации, которая постепенно войдет в солдатскую душу. На одних это произведет впечатление оторопи, огорошит их, собьет их с их горделивой пози ции, где они чувствовали себя «богами», которым все позволено, других заставит серьезнее взглянуть в свое, может быть, слишком приниженное «я», а всех вместе заставит почувствовать себя уже не самими собою, а каким-то коллективным «я», — «взводом», ощутить в себе общую, сильную душу, податливую на внушение начальника, познать себя солдатами.