Душа тьмы
Шрифт:
Должно быть, в конце концов наркотики подействовали на Ребенка, иначе я был наверняка бы заживо проглочен мысленным конструктором и уничтожен в котле его безумия. Двухголовая бестия уже не раз проплывала мимо, не привлекая моего внимания; теперь, я краем глаза заметил это, она поспешно устремилась ко мне, разверзнув пасть – гигантскую пещеру, которая сочилась…
Я поднял свой меч, когда голова твари нависла надо мной, замахнулся, чтобы ударить… Но тут картинка внезапно слегка сдвинулась, как будто старую киноленту заело, а затем проектор пустили с замедленной
ТИ-И-ТР-Р… ТИ-И…
Вновь обратившись к реке, я мысленно устремился к медленно крутящемуся водовороту. Путешествие заняло столько времени, что невольна подумалось: лучше бы мне попасть туда прежде, чем я утрачу индивидуальность.
И я повернул прочь от пропасти, в которой стенало Оно.
Возвратился в серый тоннель.
По моему лицу мазнула паутина.
Но на этот раз там оказалась лестница, ведущая наверх…
Глава 6
В ее зеленых глазах отражалось пламя стоявших на столе свечей. И тот же мерцающий свет играл в волосах, заставлял тепло золотиться гладкую кожу обнаженных плеч. Платье – безукоризненно сшитое, осыпанное блестками в восточном стиле – шло ей изумительно.
– Не хочу, чтобы ты что-нибудь скрывал, – сказала она над останками двух корнуэлльских цыплят. Обглоданные кости и соус разительно контрастировали с ее обликом.
– Я ничего и не скрываю, – в сотый раз прозвучало мое уверение.
Мы потягивали вино, но у меня и без того кружилась голова.
– Все, что ты думаешь по поводу комплекса Искусственного Сотворения, твое отношение к ЦРУ и всем тем, кто использует тебя…
– Эта книга может быть только честной.
– Отказываешься?
– Просто нужно подумать.
– Вспомни простую истину: земля, подмытая водой, может провалиться. Поверь, сенсации способствуют продаже книги.
Я вспомнил некоторые пассажи из "Тел во тьме", улыбнулся, глотнул вина и почувствовал, что краснею.
Музыка смолкла. Плясавшие на стенах красочные огни угасли. Но вот сменилась пластинка, зазвучала мелодия "Шехерезады", и стены вновь стали цветными – с желто-оранжевыми и малиновыми искрами.
Она поставила свой бокал перед экраном, который что-то бормотал, вышла на балкон и стояла там, паря над поросшим соснами склоном. Моя гора сбегала к острым скалам, а внизу простиралось море. Волны вспенивались, разбиваясь о камни внизу, и шум прибоя смутным эхом доносился до нас.
Я подошел и встал рядом, заставляя себя сохранять спокойствие.
Полная луна уже поднялась высоко. В ее бледном свете моя гостья была прекрасна, но казалась призрачной, нереальной, словно сошедшей со страниц книг Эдгара По, – а может, старалась казаться таковой.
– Я все думаю о "Дрэгонфлай", – сказала она, глядя в небо.
Тучи,
– Почему людям так нравится уродство? – спросила она. Это, пожалуй, уже слишком'. Я глотнул еще вина и попытался подумать об этом. Она продолжила:
– Есть ведь вот эта дивная красота, а они пытаются изуродовать ее. Обожают уродливые фильмы, гадкие книги, жуткие новости.
Тут я вставил слово:
– Наверное, читая о самом худшем, что только можно себе вообразить, легче смириться с ужасом повседневной жизни, который по контрасту не кажется столь кошмарным.
Ее губы изогнулись в полуулыбке.
– Скажи, – спросила она, – а что ты думаешь о моих книгах? Ты ведь читал их, как я поняла из твоих слов.
Я утратил равновесие. Среди моих знакомых была пара других писателей, однако мне никак не удавалось обозначить грань, за которой критика должна переходить в восхваление. Менее же всего я хотел оскорбить или разгневать эту женщину.
– Ну…
– Только правду, – сказала она, демонстрируя тем самым, что куда сильнее духом, чем прочие известные мне писатели.
– Вы имеете в виду.., отвратительное в них?
– Да. Именно это. – Она перевела взгляд на океан. – Я пыталась писать красивые книги о сексе. И бросила это занятие. Продается именно отвратительное. – Она пожала плечами; взметнулись янтарные локоны. – Нужно ведь что-то есть, верно?
Она снова пожала плечами, побеспокоив золотисто-янтарную волну. Я всем телом ощущал близость этой женщины. Лунный свет нежно серебрил ее лицо; величие темного океана и сумрачная красота сосен казались обрамлением, созданным именно для ее красоты. Нестерпимо захотелось привлечь ее к себе, обнять, поцеловать. Я ощутил желание – и в то же время совершенно противоположные эмоции: отвращение и страх. Страх брал начало от искусственной пластиковой утробы, от первых мгновений моей сознательной жизни, когда я узнал, что я есть и чем не являюсь.
Я коснулся ее обнаженного плеча, ощутил упругое и теплое тело, трепещущее под моими пальцами, и тут же убрал руку, почти не дыша, в крайнем смущении. Отвернувшись от нее, принялся мерить шагами комнату, так крепко сжимая aieaл с вином, что сам удивился, как он до сих пор не треснул. Я рассматривал картины на стенах, будто что-то искал, вот только что именно – не знал. Картины висели здесь очень давно, и я изучил их до мельчайших деталей. В них не было ничего нового, по крайней мере для меня.
Чего я боюсь? Что в этой женщине так меня пугает, почему не могу довести до конца то, что начал, – скользнуть рукой по ее плечу вниз и коснуться едва прикрытой тонкой тканью груди? В самом ли деле причина в том, о чем говорил мне компьютерный психиатр в кабинете? Или я не напрасно боялся слишком широких контактов с миром и обнаружил, что просто не способен на это? Вопросы мои по-прежнему остались без ответа.
Она отвернулась от окна и удивленно взглянула на меня, как полагаю, выглядевшего словно посаженное в клетку и не находящее успокоения животное.