Душа Толстого
Шрифт:
И сразу выступили слезы и на глазах Толстого.
Прощаясь, старик хотел было поцеловать его руку, но тот не дал и, растроганный, сердечно обнял его.
Этих привело в Ясную сердце. Но приходили туда серячки и с самыми неожиданными делами. Раз на станции, близ Ясной, я встретил одного учителя церковно-приходской школы с юга. Он только что был в Ясной и возвращался оттуда совершенно разочарованный и недовольный. Ему случилось выдрать за уши одного из своих питомцев. Родители зашумели и написали, куда следует, жалобу, что он надорвал ухо. Ему грозила потеря места, и вот он приехал в Ясную за
– Ну и что же? – спросил я.
Он уныло махнул рукой.
– «Ничего не могу», говорит, «идите к архиерею», говорит… – с недоумением рассказывал учитель. – Я опять рассказываю, с другой стороны захожу, – нет, бегает это, согнувшись, по террасе: «ничего не могу, решительно ничего, – идите к архиерею…»Так и ушел я ни с чем. И, главное, ни помыться с дороги графиня не предложила, ни закусить…
– А вы читали что-нибудь из Толстого? – спросил я.
– Нет, признаться, не приходилось… – отвечал он. – А только слышал, что есть, дескать, граф Толстой, который… ну, за правду стоит и всех защищает… Ну, и поехал… А тут вон какая история…
Точно так же и другие гости были весьма различны: если Н. Н. Страхов, несмотря на все свое несогласие с Толстым, или Генри Джордж сын, были там очень желанными, то были и утомительные гости, как две молоденьких американки-врача, которые в день окончания своих экзаменов отправились из Нью-Йорка одна на Восток, другая на Запад с тем, чтобы в определенный день и час встретиться у Толстого. Старик был поражен.
– Но… неужели же вы ничего более умного придумать не могли? – с удивлением, недовольный, сказал он.
Американки расхохотались.
А то раз получил Толстой длинную телеграмму от какого-то совершенно неизвестного ему господина из Москвы: просил позволения приехать. Толстой был очень занят и ответил, что принять его он не может. Прошло несколько месяцев, и к толстовскому особняку в Москве вдруг подъезжает шикарная тройка, а из саней выходит щегольски одетый господин. Докладывают старику. Он вспоминает, что это как раз тот господин, которому он тогда отказал. Ему стало совестно, и он соглашается принять. Пред ним предстает франт во фраке, расшаркивается и говорит, что все замечательное в мире он уже видел – остался только Толстой.
– А вы кто же? – спрашивает его Толстой.
– Представитель фирмы «Одоль». Моя главная специальность – это реклама. Дело огромное: для одной только России я трачу в год 200 000 рублей на рекламу.
– А что вам нужно от меня?
– Ничего. Весь свет видел, а Толстого не видал. Стыдно…
Толстой сказал, что ему некогда и что он должен работать.
На прощанье гость предложил ему подарок: два флакона Одоля в роскошных футлярах: Толстому и Софье Андреевне.
– Да зачем это? – воспротивился Толстой, – у меня и зубов нет.
Но гость, уезжая, все же оставил свой подарок в передней. А чрез несколько месяцев он снова, как старый знакомый уже, прикатил на своей тройке в Ясную, и Толстой с непривычной для него резкостью вынужден был просить гостя больше его не беспокоить. Тот любезно раскланялся и – уехал. Что трагически прекрасный образ Христа можно полюбить, это понятно, но играть в муравейные братья с господином Одолем на тройке, как мы видим, труднее, это и Толстому не всегда под силу…
Но
– Нет… – ответили американцы. – Мы приехали только побеседовать с Толстым.
И они поехали по данному им адресу.
Из крупных современников наших многие побывали в Ясной: был там знаменитый английский публицист У. Стэд, который потом погиб на «Титанике», был известный исследователь Кеннан,[66] был теперешний президент Чешской республики, а тогда скромный профессор Масарик, был Илья Мечников, был Чезаре Ломброзо,[67] которого Толстой чуть не утопил: он, купаясь, предложил ему плыть вперегонки, и тщедушный ученый очень скоро выбился из сил и стал пускать пузыри, так что Толстой вынужден был помогать ему до купальни.
Чрезвычайно любопытно описано самим Толстым посещение Ясной знаменитым тогда Полем Деруледом.[68]
«Года четыре тому назад, – пишет он, – первая ласточка тулонской весны, один французский агитатор в пользу войны с Германией приезжал в Россию для подготовления франко-русского союза и был у нас в деревне. Он приехал к нам в то время, как мы работали на покосе. Во время завтрака мы, вернувшись домой, познакомились с гостем, и он тотчас же рассказал нам, как он воевал, был в плену, бежал из него и как дал себе патриотический обет, которым он очевидно гордился: не перестать агитировать за войну с Германией до тех пор, пока не восстановится целостность и слава Франции…
В нашем кругу все убеждения нашего гостя о том, как необходим союз России с Францией для восстановления прежних границ Франции и ее могущества и славы и для обеспечения нас от зловредных замыслов Германии, не имели успеха.
После беседы с ним мы пошли на покос и там он, надеясь найти в народе больше сочувствия своим мыслям, попросил меня перевести старому уже, болезненному, с огромной грыжей и всё таки затяжному в труде мужику, нашему товарищу по работе, крестьянину Прокофию, свой план воздействия на немцев, состоявший в том, чтобы с двух сторон сжать находящегося в середине между русскими и французами немца. Француз в лицах представил это Прокофию, своими белыми пальцами прикасаясь с обеих сторон к потной посконной рубахе Прокофия. Помню добродушно насмешливое удивление мужика, когда я объяснил ему слова и жест француза. Предложение о сжатии немца с двух сторон Прокофий очевидно принял за шутку, не допуская мысли о том, чтобы взрослый и ученый человек мог со спокойным духом и в трезвом состоянии говорить о том, что желательно было бы воевать.
– Что же, как мы его с обеих сторон зажмем, – сказал он, отвечая шуткой, как он думал, на шутку, – ему и податься некуда будет. Надо и ему тоже простор дать…
Я перевел этот ответ моему гостю.
– Dites lui que nous aimons les Russes[69]… – сказал он.
Слова эти поразили Прокофия, очевидно, еще более, чем предложение о сжатии немца, и вызвали некоторое чувство подозрения.
– Чей же он будет? – спросил меня Прокофий, с недоверием указывая головой на моего гостя.