Два брата
Шрифт:
Почернели степные шляхи, разбитые тысячной армией Максимова. Сполохи от горевших городков и станиц верхнего Дона зловеще озаряли ночное небо. От казацких хуторов оставались только дымящиеся головешки да сиротливо маячившие трубы печей. Никому не давали пощады низовцы. Лишь дома старшин да богатеев не трогали они.
Много голытьбы было схвачено максимовцами, и среди нее нашлись слабые, под пыткой показавшие, что отряд Булавина стоит в Закотном городке.
Старик Акинфий доставал воду из уличного колодца. Крутя ворот, он заметил подбегавшего к нему сильно
– Али спозаранку угостился горилкой, земляк? – весело крикнул Куликов.
В ответ послышался хрип. Акинфий бросил ведро, с грохотом полетевшее вниз, и подхватил человека. У того из спины и из груди хлестала кровь. Было совершенно непонятно, как он мог бежать с такой страшной сквозной раной.
– Скажи… низовцы… это они… меня так… – успел прошептать хлопец, и смерть сомкнула его уста.
Акинфий влетел в курень. Вокруг стола, уставленного чарками с медом, сидели Булавин и его есаулы. Слепой бандурист пел думу про казака Голоту, и люди в такт тихому звену бандуры задумчиво кивали головой.
– Атаман! – закричал Куликов что было мочи. – Максимовцы наступают и одного нашего уже насмерть убили!
И все сразу переменилось, все закипело в спокойной до того горнице. Казаки похватались за сабли, за пистолеты. В наступившей суматохе совсем затолкали бедного бандуриста, поводырь которого куда-то отлучился. Акинфий отвел старика в безопасный угол за печкой.
– Сиди тут, дед! Коли изба уцелеет, жив останешься.
А сам выскочил во двор разыскивать Илью.
Булавин, выбежавший на крыльцо в наброшенном на плечи кожухе, громко отдавал приказания. Есаулы побежали по хатам собирать казаков. Но тех уже подняла пальба, приближавшаяся от окраины к центру городка.
Акинфий и Илья стояли у крыльца с заряженными фузеями.
– Слушать меня, хлопцы! – распоряжался Булавин. – У Лукьяшки, как видно, сила больше, чем у нас: видите, какой лавой надвигаются! Но мы им запросто не поддадимся! Кто иешой, укрывайтесь по хатам, оттуда из рушниц [82] да пистолей бейте собачьих сынов. А вы, конники, скачите по улицам, рубайте недругов саблями!
– Добре, батько! – отвечали сгрудившиеся на тесной улице казаки и пустились выполнять приказ атамана.
82
Рушница (укр.) – ружье.
Илья Марков и Акинфий Куликов поднялись на чердак богатого дома, где жил Булавин, расковыряли дыры в соломенной крыше и стали выжидать врагов.
На улицах Закотного городка завязались рукопашные схватки, из окон и с чердаков гремели выстрелы. Низовцы несли большие потери.
Лукьян Максимов понял: так ему не выбить булавинцев из городка и до утра. Но у него был крупный козырь, о котором не подозревал предводитель голытьбы. Максимов привез с собой пушки. Оттянув своих из городских улиц, войсковой атаман приказал открыть огонь.
Илья и Акинфий успешно отстреливались со своего чердака и уже уложили несколько низовцев, как вдруг наступила тишина.
– Что это, батя? – обрадовано спросил Марков. – Ушли недруги? Видно, не по зубам пришлась им наша оборона!
– Нет, Илюша, – сурово ответил
Старик оказался прав. Загрохотали пушки, и каленые ядра запрыгали по улицам, зашипели, врезаясь в соломенные крыши. Илья, бывалый артиллерист, ни на миг не усомнился в исходе боя.
– Это конец, батя! Надо отступать.
Друзья сбежали вниз. Спустившись в сени, они услышали громкий и торжественный голос, от которого у них похолодело сердце. То одинокий, брошенный в хате слепец читал себе отходную. [83]
– Батя, неужто оставим старика? – крикнул Илья, охваченный ужасом и жалостью.
– Коли мы то сделаем, самые последние люди на свете будем!
В избе догорала последняя свеча. Марков подхватил на руки маленького, сухонького старичка.
83
Отходная – молитва, которую читали над умирающим.
– Рано, дедушка, смерть себе ворожишь! – с наигранной веселостью молвил Илья.
Они перебежали двор, перебрались через плетень и очутились на соседней улице. Акинфий тащил ружья, Илья нес бандуриста, не выпускавшего из рук бандуры. Оглянувшись, они увидели, что крыша покинутого ими дома пылает, как огромный костер.
Прежде чем враги с диким гиканьем и воем ворвались в Закотное, Акинфий и Илья успели уйти далеко и укрылись в глубокой балке.
Лишь несколько десятков людей, уцелевших из большого отряда повстанцев, собрались утром в степи. Был среди них и Булавин. Переловив бродивших без седоков коней, маленькая группа двинулась на юг, избегая проезжих дорог. Илья Марков и Акинфий Куликов, как за малым ребенком, ухаживали за ослабевшим от пережитого кобзарем.
А Лукьян Максимов с торжеством доносил царю:
«И возмутителей поймав, многим наказание чинили, больше ста человек носы резали, а иных плетьями били и в русские города выслали, а пущих заводчиков повесили на деревьях за ноги».
Долго скакали булавинцы по притихшим степям, ночевали в балках, скудно питались тем, что удавалось достать на одиноких хуторах. Слепой кобзарь не вынес тягот дороги и тихо угас на руках Ильи. Рыдая от горя, Марков вырыл могилу у подножия древнего кургана и уложил туда старика с его неизменной бандурой.
В Запорожье приехали только в январе, когда повеяло уже теплым ветром с Черного моря. Сечь приняла вождя голытьбы гостеприимно, атаману дали жилье в Кодаке, откуда можно было за несколько часов доехать до Запорожья.
Булавин не пал духом после тяжелого поражения. Он строил широкие планы на весну, когда степь сбросит белый кожух, пробьется молодая травка и когда казаку с его конем везде будет лагерь.
Уцелевший Хведько с неизменным гусиным пером за ухом и с песочницей у пояса писал новые «прелестные» письма. Булавин рассылал их на Дон, на Украину, в Астрахань и на Терек. И уже стекались к нему новые бойцы, не запуганные, а обозленные зверствами низовских карателей. Домовитое казачество, поднявшее было голову после Закотного, снова приуныло.