Два брата

Волков Александр Мелентьевич

Илья Марков и двое других вплотную лежали на соломе с солдатскими мешками под головой вместо подушек. Из повозки слышались то громкие, то приглушенные стоны.

Стоны доносились и из других повозок, растянувшихся длинной вереницей. Это раненных в Полтавской битве везли в Питер для леченья. Путь предстоял далекий, а заморенные крестьянские лошаденки едва плелись и от утренней до вечерней зари одолевали только верст сорок.

Марков был очень плох. Он часто и надолго впадал в беспамятство.

Плюгавенький немец Рудольф

Готгауз, состоявший при обозе лекарем, неоднократно порывался оставить Маркова где-нибудь в деревушке на попечение бабки-знахарки. Так и кончилась бы жизнь Ильи Маркова, если бы не Торпаков, произведенный за боевые заслуги в капитан-поручики и назначенный начальником госпитального обоза.

Пытаясь отделаться от опасно раненного пациента, лекарь говорил:

– Судьба человека назначена ему от господа бога. Ежели сему солдату предопределена смерть, он ее нигде не избегнет.

– Нет уж, герр Готгауз, ты не мудрствуй понапрасну. Знаешь, кого мы везем? Этих раненых сам государь для леченья назначил за их храбрость. Ведь это орлы! А Марков, коему тебе лень оказывать заботу, – орел из орлов.

Лекарь, чтобы прекратить неприятный разговор, отправлялся к повозке Маркова один или в сопровождении санитара из легкораненых солдат. Возвращаясь, заявлял:

– Герр капитан-поручик прав! Больной Маркофф сегодня чувствует себя лучше.

– То-то! – Торпаков горделиво раздувал усы.

А через три-четыре дня разговор о Маркове начинался снова.

И все же богатырская натура Ильи Маркова выдержала все испытания, и недели через три, когда обоз подходил к Москве, чувствовалось, что раненый выздоровеет.

А многим обитателям госпитальных повозок не суждено было увидеть Питер. Чуть ли не после каждой ночевки за обозом оставалась свежая могила.

Торпаков по мере возможности заботился о порученных ему людях. Места умерших он не замещал больными из других повозок, хотя мог этим сократить число подвод. Солома в повозках менялась часто, пища больным давалась легкая и свежая.

За Москвой стало значительно холоднее: надвигался сентябрь. По ночам прихватывало морозцем, утром лошадиные копыта со звоном дробили лед на лужицах; над дорогой висел туман.

В Клину Торпаков ворвался в интендантский склад. С шумом, бранью и угрозами, потрясая царским указом, капитан-поручик вырвал у комиссариатского чиновника три дюжины теплых одеял.

Нет, решительно царь Петр не ошибся в своем выборе, когда назначил капитан-поручика Торпакова начальником госпитального обоза.

За долгие недели дороги Илья Марков сдружился со своим соседом по кибитке Гаврилой Гущиным. Гущин, плотный парень, с волосами, белыми как лен, с голубыми глазами, с частыми веснушками на лице, говорил, сильно упирая на «о».

Родом Гаврила был с севера, из погоста Кижи, расположенного на одном из островов огромного Онежского озера. Государственный крестьянин,

Гущин попал в солдаты не по закону. Единственный кормилец матери-вдовы и малых сестер, он не подлежал рекрутчине. Но староста сдал Гаврюху вместо своего сына, на которого падал черед. Гущин сбежал, целое лето прожил на отдаленных островах, питаясь рыбой и дичью. Но когда пришла зима с морозами и глубокими снегами, Гаврила вернулся, его заковали в колодки и отвезли в полк.

Дружки вели долгие разговоры под стук колес и тряску на ухабах. Илья откровенно рассказал Гущину о своих скитаниях с батей Акинфием, и Гаврила, никогда не видавший Куликова, полюбил его. Не раз вырывались у парня слова:

– Эх, был бы с нами батя Акинфий!..

О подвиге Акинфия, отдавшего жизнь за друга, Марков не мог говорить без слез. Илья чувствовал: светлая память «бати» всегда будет охранять его от дурных поступков. Марков твердо решил: поправившись, он будет служить и драться со шведами. Но если заставят его поднять оружие против народа, из плоти и крови которого он вышел, то Илья никогда на это не пойдет, пусть даже грозит ему за это самая лютая казнь. Так поступил бы Акинфий, так сделает и он, Илья.

В туманный сентябрьский день обоз не спеша въехал в новый город Петербург и пошел колесить по городу, разыскивая военный госпиталь.

Торпаков был в Петербурге лет пять тому назад и теперь смотрел и удивлялся. На островах, где были только землянки да палатки, по бокам широких прямых улиц поднимались дома. Главы церквей четко рисовались на бледном небе. Петропавловская крепость глядела жерлами пушек с высоты земляных валов.

– Да, славный получается город! – говорил офицер ямщику. – А кто бы раньше подумал?

Наконец повозки остановились у длинного дощатого барака. Торпаков окинул взглядом невзрачное здание и презрительно бросил:

– Вот так вошпиталь!

Таким насмешливым названием солдаты окрестили в старину военные госпитали.

Раненых пересчитали, приняли по списку, зачислили на довольствие. Торпаков распрощался со своими «орлами», выразив надежду, что они еще встретятся. Больных повели в палату.

Очутившись в обширной низкой казарме, Илья обмер. Он бодро переносил все тяготы пути, случалось, без ропота голодал и день и два, спал на лесных полянах и в крестьянских избушках.

Но здесь… Грязные стены, с которых стекала вода, крохотные слепые окошечки, деревянные двухъярусные нары по стенам и удушливый воздух, наполненный дымом и испарениями немытых тел…

Вот так царская милость, заслуженная кровью на полях битв!

Кругом, как муравьи, копошились больные. Один метался в бреду, другой стонал и ругался, третий, полуголый, чинил драную рубаху.

А двое выздоравливающих стояли друг против друга в угрожающих позах, и кучка любопытных подзадоривалa их пустить в ход кулаки.