Два императора
Шрифт:
— Ну, делать нечего, воля начальства, а иначе не перепустил бы я французов на наш берег.
Ещё пример самоотвержения:
«Подполковник 3-го егерского полка Першин, раненный в бок пулею навылет, не оставил своего батальона и, поддерживаемый двумя егерями, хладнокровно распоряжался, пока не получил приказания отступать. Наградою Першину был Георгиевский крест».
Таковы подвиги наших воинов в неравной борьбе с гениальным полководцем, каким был Наполеон. «Несколько батальонов долго удерживали быстрое нападение
Сами французы удивлялись стойкости и беспримерной храбрости русских воинов.
А Наполеон говорил:
— О, если бы император Александр был моим союзником, я победил бы весь мир, потому что русские солдаты удивительно храбры и неустрашимы, они умеют сражаться.
Глава VII
— Вы говорите, дело было жаркое? — спросил граф Каменский, обращаясь к генералу Беннигсену, который доносил фельдмаршалу о молодцеватом деле наших егерей при реке Вкре.
— Беспримерной храбростью себя покрыли, ваше сиятельство.
— А всё-таки, ваше превосходительство, французы переправились на другой берег.
— Принуждены были отступить, ваше сиятельство: сила на стороне неприятеля. Я покорнейше прошу, ваше сиятельство, награды лицам, которые поименованы в этом списке. — Беннигсен подал бумагу с именами храбрых офицеров, участвовавших в деле при реке Вкре.
— Это что? — спросил граф, принимая список; он рассеянно слушал генерала.
— Наградной список, ваше сиятельство.
— А, список!.. Хорошо, хорошо. Я посмотрю, посмотрю. Знаете ли, генерал, я болен и принуждён сложить с себя звание главнокомандующего; ну, куда мне старику воевать, мне впору на печи лежать.
— Что вы говорите, ваше сиятельство! — Лёгкая, насмешливая улыбка пробежала по губам храброго Беннигсена.
— То говорю, что чувствую. Я стану просить государя снизойти на мою просьбу и уволить меня, старика; глаза у меня стали больно плохи; вот я разговариваю с вами, генерал, а хорошо вас не вижу, в тумане вы мне кажетесь, право!
— Мы — ваши верные помощники, ваше сиятельство!
— Спасибо, генерал! А всё-таки без своих глаз плохо: свой глазок — смотрок. Да и поясница ломит, едва на коне сижу. Состарился я, ваше превосходительство.
«И этой развалине поручена участь нашей многотысячной армии!» — думал Беннигсен, смотря не то с презрением, не то с жалостью на старого фельдмаршала.
В комнате главнокомандующего водворилось молчание; сам фельдмаршал, тяжело дыша, согнувшись, ходил задумчиво; Беннигсен тоже задумался; он думал о том, кто будет новым главнокомандующим, если старик откажется от начальства: «Кутузова не пришлют — он после Аустерлица почти в опале. Кто же будет? Кто займёт этот важный и ответственный пост? Неужели Буксгевден?»
— Да, был конь, да изъездился! — громко проговорил граф Каменский, подходя к Беннигсену и взяв его за пуговицу мундира.
— Что изволите говорить, ваше сиятельство? — спросил генерал.
— Говорю,
— Ваше сиятельство, как государь на это взглянет.
— Наш государь правдив и милостив, он простит меня, слабого старика.
Граф Каменский решил окончательно сложить с себя звание главнокомандующего.
В ночь на четырнадцатое декабря свирепствовала страшная буря, дул порывистый, пронизывающий до костей ветер; с многих бараков были сорваны крыши, снесены палатки. Вообще буря произвела сильное опустошение на бивуаках, как русских, так и французских. Солдаты дрожали от страшного холода.
Повсюду горели костры, и солдаты около огня отогревали свои окоченелые руки. В бараке ротмистра Зарницкого старик денщик раздувал уголья, положенные на железный лист; сам ротмистр и казак Дуров отогревали себя крепким чаем с ромом; но это плохо согревало их; особенно прохватывал холод молодого казака.
— Что, юноша, видно, цыганский пот пробирает?..
— Холодно, господин ротмистр, — ответил Дуров. — Холодно и скучно: который день без дела сидим.
— Погоди, скоро будет и дело: Бонапарт примолк не перед добром, гляди, обдумывает, с какой стороны на нас напасть. Хитёр француз, ну да и русак не простак, сам сдачи сдаст.
— Что, Пётр Петрович, говорят, нас покидает главнокомандующий? — спросил у ротмистра Дуров.
— Говорят, сам я слышал. Да какой он вояка! Уедет, хуже не будет. А ты, юноша, не скучаешь? — меняя разговор, спросил Зарницкий.
— Нет, по ком мне скучать?..
— Может, по тятеньке с маменькой?..
— Вы всё смеётесь, Пётр Петрович.
— Что же, по-твоему, плакать?.. А знаешь, юноша, мой Щетина ведь принял тебя за девицу. «Это, — говорит, — ваше благородие, не парень, а девка переряженная». Не веришь, хоть его спроси.
Пётр Петрович весело засмеялся.
Дуров покраснел и низко опустил свою голову.
— Что же вы? Вы, надеюсь, за девицу меня не принимаете? — запинаясь, спросил он.
— Прежде, братец, смутили меня слова Щетины; каюсь, сам я думал, не переряженная ли ты барышня, ведь чем чёрт не шутит!.. А как увидал твою отвагу в деле с неприятелем — ну и…
— Ну, и что же, господин ротмистр?
— Обругал себя, что дураку поверил. Разве девица так хорошо умеет ездить на коне, да на каком коне! Ведь твой Алкид — чёрт. Право! А как ты махал своею саблею: что ни взмах, то француз. Если бы собрать наших девиц да показать им, как сражаются, с ними бы сейчас обморок. Уж знаю я девичью храбрость: курицу повар станет резать, а с девицей сейчас истерика.