Два императора
Шрифт:
— Благородный отказ! Дружбу предлагает…
— И надеюсь ей пользоваться, Пётр Петрович!
— Так-с!
— Мы расстанемся друзьями?
— Конечно-с, конечно.
— Я поеду завтра и приду ещё с вами проститься.
«Нарвался! Видите ли, что задумал, — жениться! Да на ком ещё? На идеальнейшей из женщин… На женщине, которая в храбрости нас заткнёт за пояс! Фу! Ну и блажь же пришла мне в голову! А ведь это от безделья: который месяц сидим без дела. Жениться? Хорош, нечего сказать! Голову надо мне облить холодной водой. Лучше пойду проветрюсь».
И
В день отъезда Надежды Андреевны Дуровой Пётр Петрович был сам не свой, мрачнее чёрной тучи. Нелегко было ему расставаться с кавалерист-девицей. Встал Пётр Петрович ранее обыкновенного, долго ходил по своей комнате, заложив руки за спину и низко опустив голову.
Его старик денщик несколько раз заглядывал в дверь, но, видя мрачное настроение полковника, не смел с ним заговорить.
Заметив Щетину, Пётр Петрович крикнул:
— Что тебе? Что ты мне кажешь свою глупую образину!..
— Кипит, ваше скородие, — скороговоркой проговорил денщик.
— Кто кипит? Что?..
— А чайник.
— Ну и чёрт с ним, пусть кипит.
— Чай я давно заварил.
— Ну и пей.
— Я для вас, ваше скородие.
— Что для меня? Что?
— Приготовил чай.
— Убирайся к чёрту с своим чаем!..
— Слушаю, — хмуро ответил Щетина.
Он быстро скрылся за дверью, но спустя немного опять приотворил дверь и так же просунул в дверь свою седую голову.
— Ты опять! — крикнул на него Пётр Петрович.
— Да я всё насчёт чаю, какое ваше будет приказание?
— Слушай, старый кикимора, уйдёшь ты?..
— Что же, уйду, а всё-таки жалко чай выливать, уж оченно крепок…
— Вон! — выходя из себя, крикнул полковник.
Щетина исчез.
Пётр Петрович всё продолжал маршировать по своей комнате; наконец он накинул на плечи плащ и отправился к бараку, где жила Дурова; он застал её совсем готовой в дорогу; у барака уже дожидался небольшой тарантасик, запряжённый парою лошадей, а лихой конь кавалерист-девицы был крепко привязан позади тарантаса. Алкиду, видно, было это неприятно: он бил копытами землю и сильно ржал.
— Едете? — упавшим голосом спросил Зарницкий у Дуровой.
— Еду, Пётр Петрович, — так же грустно ответила она.
— Час добрый!
— Спасибо, мой дорогой.
— Вы вот что, барынька, забудьте мои слова, которые я вчера вам говорил, — глупы они и необдуманны.
— Не говорите так, Пётр Петрович.
— Не поминайте меня лихом, барынька.
— И не грех вам это говорить! Не лихом буду я вас вспоминать, а добром; вы многое для меня сделали, и скажу вам, полковник, я, кроме глубокого к вам уважения, люблю вас, как отца, как брата. И то время, которое мы с вами провели здесь на кровавом пиршестве, стану помнить до могилы, — с чувством проговорила молодая женщина, крепко пожимая руку Петра Петровича.
— Вы поедете к отцу? — спросил у ней Зарницкий.
— Да, я обещала ему приехать погостить — надо же потешить старика, он так меня любит. Погощу немного в родимом гнёздышке, а там опять скажу
— И опять в полк?
— Да, Пётр Петрович, в полк, только, к сожалению, не в ваш.
— А славно бы, чёрт возьми, если бы вы опять к нам приехали.
— И приехала бы, дорогой мой, да нельзя: сам государь назначил мне Мариупольский гусарский полк.
Настало время отъезда. Проводить Дурову собралось много офицеров, и со счастливыми пожеланиями простились они со своим боевым товарищем-женщиной.
Прощаясь с Петром Петровичем, Дурова не стеснялась собравшихся офицеров и крепко обняла его; на её красивых глазах видны были слёзы; не выдержал и Пётр Петрович: по его загорелому, мужественному лицу тоже скатилась предательская слеза… Надежда Андреевна уехала, и Зарницкий, понуря голову, побрёл в своё жилище.
Глава VIII
С каким нетерпением ехал князь Сергей Владимирович Гарин на ферму Карла Гофмана! Несмотря на то, что лошади ехали быстро, езда казалась ему медленной, он беспрестанно понукал ямщика. С молодым князем ехал и его денщик, несменный Михеев.
Во всё пребывание своё в действующей армии князь не получил ни одного письма ни от Анны, ни от старого Гофмана, да и слишком много труда было бы переслать эти письма, едва ли они дошли бы по назначению по случаю войны. С тех пор прошло уже более пяти месяцев, как Гарин был у своей невесты. Это время молодому человеку казалось целой вечностью. Князь Сергей считал часы и минуты, ему скорее хотелось быть на ферме, там он надеялся встретить свою возлюбленную; князь был уверен, что Анна по времени должна была воротиться с юга, куда, по совету доктора, поехала для поправления своего здоровья.
Вот показалась и черепичная крыша фермы старого Гофмана. Лошади стали у ворот; с замиранием сердца молодой князь переступил порог — его никто не встретил, кругом — тишина, как будто на ферме нет ни одного живого человека. Сергей прошёл в другую комнату, и там никого не было.
«Странно, где же Гофман, где Анна? Может, они ещё не вернулись с юга? Да нет, не может быть! Они должны давно вернуться, — думал князь, оглядывая комнату. — Вот портрет Анны, писанный акварелью. Но что это значит, портрет завешен чёрным флёром?» Князь дрожащею рукою сорвал флёр, устремил глаза на портрет; на фоне портрета были написаны рукою старика Гофмана следующие роковые слова: «Её не стало 2 мая 1807 года». Бедный князь побледнел как смерть и упал без чувств.
Когда князь очнулся, то около него стояли денщик и Карл Гофман.
— Что значат эти слова? — дрожащим голосом спросил Гарин у старика, показывая на портрет. — Что же вы молчите? Говорите! Да говорите же!
— Успокойтесь, князь, — тихо проговорил Гофман.
— Мне успокоиться, мне! Господи, неужели моя Анна…
— Она там, на небесах, и молится за вас, князь.
В голосе старика слышалось рыдание.
— Умерла, умерла! — простонал бедный молодой человек.
— Её последним словом было: «прощай, Серёжа».