Два императора
Шрифт:
При въезде Михеева в Москву навстречу ему попадались многочисленные обозы, тянувшиеся по улицам. Это жители покидали город, забрав необходимые пожитки. Москва с каждым днём всё более и более пустела; как ни старался граф Ростопчин успокоить и уговорить москвичей — ему никто не верил. Жители буквально бежали из города; многие отправили своё имущество по реке на барках в Нижний, Казань и в другие волжские города. Повозки и лошади страшно вздорожали, а некоторые из жителей закапывали свои ценные вещи в садах и в огородах или замуравливали их в каменные стены; находились и такие, которые ломали
Ростопчин, с согласия преосвященного Августина, архиепископа Московского, готовился идти с крестным ходом на три горы для благословения войска и народа на упорную битву.
«Вооружитесь, кто чем может, конные и пешие, — писал он в своём воззвании к москвичам, — возьмите только на три дня хлеба, идите с крестом, возьмите хоругви из церквей и с сим знамением собирайтесь тотчас на трёх горах, я буду с вами — и вместе истребим злодея».
Около одной телеги, на которой полулежала больная женщина с двумя малолетними детьми, шёл, понуря голову, не старый ещё человек привлекательной наружности, в длинном сюртуке и в поярковой шляпе; это был учитель Иванов. Его небольшой домик находился рядом с огромными палатами князя Гарина; старик Михеев знал учителя и часто вёл с ним беседу, посиживая на скамеечке у ворот княжеского дома. Учитель был человек словоохотливый и не гнушался водить знакомство с княжеским денщиком; старик Михеев побывал со своим княжичем во всех почти европейских государствах, многое видал, многое слыхал и своими рассказами часто интересовал учителя.
— Барин, ты куда собрался? — слезая с телеги и подходя к Иванову, проговорил Михеев.
— А, дед, зравствуй и прощай.
— Куда, мол?
— И сам ещё не знаю — куда еду и куда приеду.
— А зачем собрался?
— Как зачем! Или ты, старик, не видишь, что пустеет Москва первопрестольная, покидают её, сиротливую, граждане — покидают ради страха. Будь я один, не оставил бы я Москву, положил бы свои кости здесь. Но не один я, жена у меня больная, двое деток, и вот хочу я укрыть их от ненасытного, кровожадного Наполеона, — печальным голосом проговорил учитель Иванов.
— А ты думаешь, Москву Наполеон в полон возьмёт?
— Ох, возьмёт, супостат, — не пройдёт недели, как он будет хозяйничать в златоглавой.
— А на что же у нас фельдмаршал Кутузов, на что храбрые солдаты: не допустят они, не отдадут в полон Москву, — возразил Иванову старик денщик.
— Старик Кутузов благоразумный вождь, он не станет жертвовать кровью солдат: он сбережёт армию, а в армии вся сила.
— Но как же это? Москва в полоне — невозможное это дело, — не соглашался Михеев.
— А ты вот что, дед, помни — хоть и возьмёт Наполеон Москву, но недолго он погостит в ней. Да воскреснет Бог и расточатся все врази Его! Разорённая, угнетённая Москва снова воскреснет и зацветёт лучше прежнего — жив Бог, и жива святая Русь! — с воодушевлением проговорил учитель; он дружески простился с Михеевым и поехал далее, а Михеев с больным князем остановился у ворот княжеского дома.
Но что это значит? На обширном дворе никого не видно. Куда же подевались дворовые? Да и ворота на заперти.
Старик денщик стал стучать в калитку; на его зов вышел Игнат-дворник.
— Кто
— Что это? неужто молодой князь? Кажись, мёртвый, — чуть слышно спросил Игнат.
— Жив ещё наш ласковый князь; он без памяти — вот так всю дорогу, ровно мёртвый, лежит.
— Доконали, супостаты?
— Под Бородином плечо расшибло сердешному — уж не знаю, довезу ли я его живым до Каменок?
— Неужто, дед, повезёшь?
— Знамо, повезу, а не брошу здесь на волю супостатов, вишь, скоро в Москву французы придут.
— Говорят. И я про то слышал.
— А где же дворовые-то? Что их не видать?
— Да, видишь, дед, никого нет.
— Как так?
— Да так. Наш дворецкий собрал всех дворовых, приказал запрячь с полсотни подвод; наложил на подводы княжеское добро и отправил всё в Каменки, туда и дворовых послал.
— Неужто ты один остался? — удивился старик.
— Петруха-сторож и я — только вдвоём остались. Нам дворецкий беречь и хранить княжий дом наказывал и добро, что здесь осталось.
— А лошади есть? На чём мне княжича в Каменки везти? — спросил Михеев.
— Оставил дворецкий двух лошадей, затем оставил, что лошади старые, — ответил дворник.
— А повозка или тарантас есть?
— Карета осталась большая, старая.
— И славно: я в карете-то княжича и повезу.
Михеев с помощью дворника и сторожа перенёс с телеги в комнаты князя Сергея, всё ещё находившегося в забытьи. Старый денщик умел искусно перевязывать раны и бинтовать, он забинтовал плечо князя, а на голову положил полотенце, намоченное в холодной воде. Князь открыл глаза и тихо спросил:
— Где я?
— Дома, князинька, дома, в Москве, — не помня себя от радости, что князь очнулся, ответил старик.
— Дома? А где же мать и отец?
— Княгиня и князь, чай, в Каменках живут.
— В Каменках! И мне бы туда хотелось.
— Повезу, князинька; завтра утром поедем в Каменки.
— Что же — вези.
— Покушать не хочешь ли? — заботливо спросил денщик у князя.
— Пить бы мне… чаю…
— Сейчас, князинька, сейчас.
Михеев заварил чаю, добыл из княжеского подвала крепкого рома, влил ром в чай и подал князю Сергею. Тот жадно отпил несколько глотков, румянец заиграл на побледневших щеках князя, ром подкрепил и немного восстановил era силы. Князь Сергей уснул и спал долго. Сон благотворно на него подействовал: проснувшись утром, он попросил есть, и Михеев приготовил ему куриного бульона.
Стали приготовляться к отъезду в Каменки. В карету положили пуховую перину и несколько подушек и на них раненого князя; Петруху-сторожа посадили на козлы вместо кучера, и карета выехала из ворот княжеского дома по совершенно опустелым улицам.
Глава IV
Москва оставлена. Москва отдана на произвол неприятелю. Москва в плену.
Престарелый главнокомандующий на генеральном совете в Филях своим властным голосом громко сказал:
— Властию, вручённою мне моим государем и отечеством, приказываю отступление!