Два интервью
Шрифт:
Стиль – это человек. Стиль Ницше – это сам Ницше. Соответственно: понять Ницше можно, находясь (но на свой лад) на уровне той же стилистической планки. В русской словесности я знаю только одного такого человека: это Андрей Белый. Вячеслав Иванов говорил о нем, что в чем-то он даже сильнее Ницше, именно: катастрофичнее. Если знать его кризисы: «Кризис жизни», «Кризис культуры», «Кризис мысли», и особенно «Записки чудака», то можно увидеть, каким может быть совершенное и независимое от Ницше ницшеанство.
Д.Ф. Да. Когда меня спрашивают, кто из русских авторов лучше всего воспринял и описал Ницше, я всегда называю Андрея Белого.
К.С. Совершенно точно. Белый выдержал эту ношу адекватнee. Он,
Д.Ф. Взял на себя больше, чем мог потянуть лично?
К.С. Естественно. Ницше (совсем как Раскольников, но на немецкий манер) пробовал же себя в других ролях, Цезаря, Наполеона. С какого-то момента его мысль (и жизнь) стоят под знаком слов: если бы Бог существовал, как удержался бы я, чтобы не быть им. Вот откуда сходят, или даже падают, с ума. Ницше тут не первый, кто осознал это до невыносимости. До Ницше был Штирнер, тоже по-своему сошедший с ума, хотя и не столь шумно, как бывший вагнерианец Ницше. Он просто перестал писать, вообще философствовать, занялся коммерцией по продаже молока, пару раз сидел под домашним арестом за долги и умер от укуса мухи. Событие вхождения в роль случилось в октябре 1844 года, знаменательным образом как раз ко дню рождения Ницше. Тогда Штирнер и издал свою книгу «Единственный и его достояние». Есть свидетельства того, что Ницше книга была известна. Первым обратил на это внимание Бернулли в своем исследовании «Ницше и Овербек». Он там приводит данные о том, что Ницше в базельской библиотеке пользовался книгой Штирнера. Ницше читал её, хотя ничего о ней не говорит.
Д.Ф. Его молчание на этот счет очень странно.
К.С. О самом близком не говорят. Да и пришлось бы тогда писать новое Несвоевременное размышление: «Штирнер, как воспитатель».
Д.Ф. Значит, Ницше прочитал Штирнера после Шопенгауэра?
К.С. Конечно. Шопенгауэра он прочитал еще юнцом, до Базеля.
Д.Ф. Значит, вирус Штирнера всё же попадает в Ницше.
К.С. Они родственны, оба по уши повязли в одинаковой судьбе. Просто Ницше, входя в роль Бога, особенно в «Еcce Нomo» или уже в последних туринских письмах, сходит с ума как на сцене. А вот Штирнер, что самое ужасное, делает то же трезво, сухо, без Байрейта и музыки. Музыка – это ведь исконная немецкая погибель. Штирнер посылает к черту музыку, или затыкает себе уши, чтобы она не кружила ему голову: школьный учитель, с сигарой во рту, строгий, чопорный, язвительный. Нужно представить себе Ницше без Диониса.
Книгу Штирнера восприняли на редкость солидарно и однозначно. Его друзья и знакомые, среди них Маркс и Энгельс, отвернулись от него, сочтя его буквально ненормальным. Даже жена Мария Дэнхардт, самый близкий ему человек, ушла от него. Наверное, он показался ей дьяволом. Кстати, когда я впервые открыл книгу, меня потрясло её посвящение (в первом издании): «Meinem LiebchenMarie D"ahnhardt», в русском переводе что-то вроде «моей милашке», но не в пошлом, а именно немецко-сентиментальном, бюргерском смысле! Трудно было поверить, что книга, делающая ставку на НИЧТО, начинается с такого посвящения. Это очень по-немецки. Наверное, этого и боятся в немцах, скажем, французы. Так вот, после разрыва со Штирнером, Мария Дэнхардт уехала в Англию, в Лондон, где её однажды навестил Джон Генри Макай, открыватель Штирнера (его биография Штирнера остается непревзойденной и по сей день;к тому же он
Д.Ф. Ну, не самого Бога, а человека с высокой заявкой.
К.С. Именно что самог'o. В этом вся соль. Только «сам» Бог – это уже не средневековый Ветхий деньми теизма. В эпоху сознания и естественнонаучного эксперимента Бог – это воскресный день. Или, если хотите, вакансия. Оттого, что Его уже не находят в математизированных небесах, ищут Его в себе. Но чтобы найти Его в себе, нужно Его сперва создать, то есть, создать самих себя по образу Его и подобию. Это и называю я вакансией. Пусть оба претендента на эту вакансию, Штирнер и Ницше, каждый по-своему, сошли с ума, всё же с ними начинается проблема, которая решается не иначе, как когда на вопрос: «Кто?»отвечают только решительным: «Я».
Д.Ф. Владимир Миронов, основатель издательства «Культурная революция», с которым Вы были знакомы, тоже пошел по этому пути?
К.С. Вы имеете в виду его послесловие к «Воле к власти»? Да, я помню, что я чувствовал, когда читал этот текст. Он просто вот так без обиняков вошел в роль Ницше, как в открытую дверь, решил зажить в Ницше и попал в невменяемость. Непостижимо, откуда это идет. Даже сам Ницше не начинал как Ницше, а долго готовился к себе, сначала через филологию, потом через школу «человеческого, слишком человеческого». Ну, нельзя же просто так без ничего взять и стать Ницше.
Д.Ф. У меня тоже было ощущение, что он в этом тексте просто перепрыгнул через свою голову. Как же ему это удалось? Во мне это вызывает только уважение.
К.С. Конечно. Если он и ввел кого в заблуждение, то только себя. И расплатился сполна. В отличие от всех этих европейских клоунов, вроде Батая, Лакана, Деррида и пр., рассчетливо вводящих в заблуждение читателей. Они сходят с ума, оставаясь «себе на уме».
Д.Ф. В издательстве «Культурная революция» в позапрошлом году как раз вышла книга Батая «О Ницше», очень, на мой взгляд, слабенькая и болтливая, но она сопровождена послесловием Владимира Миронова – текстом, являющимся краткой выжимкой из его «Ессееliber». Там тоже содержится этот странный призыв (к самому себе?) – стать Ницше. Непростая судьба у этого направления мысли.
К.С. Оттого мне и не по душе эти итальянцы – Колли и Монтинари. Они и понятия не имели о том, что Вы назвали непростой судьбой. Наверное, кроме прочего, оттого, что были марксистами. Несомненно одно: Ницше – это не их тема, не их судьба. С другой стороны, справа был, например, Боймлер, огромной силы мыслитель (надо прочитать хотя бы его гигантское предисловие к Бахофену, чтобы понять, что за это калибр), публиковавший Ницше и занимавший довольно высокий пост в ведомстве Розенберга. Был еще Шлехта, который ненавидел Ницше, но при этом издавал его. Я хочу сказать, что история изданий Ницше – это история борьбы за Ницше. И когда сейчас в России вы издаете его на русском языке, было бы неплохо оговорить все эти вещи и дать понять читателю, что вы не просто копируете Колли и Монтинари, но пытаетесь найти подлинного Ницше.
Д.Ф. Расскажите о Вашем участии в издании ПСС Ницше…
К.С. Это было где-то в середине 90-х. Владимир Миронов позвонил мне в Базель и предложил взять на себя издание ПСС Ницше в России. По ряду объективных причин я отказался. Тогда он попросил меня назвать кого-то, кому можно было бы доверить эту работу. Я назвал Сергея Казачкова, с которым был знаком и которого знал по ряду публикаций книг Штейнера в России. Потом была встреча в Москве в Институте философии. Кстати, на встречу Миронов пришел с Игорем Эбаноидзе.