Два мага
Шрифт:
На такой оборот указывал вопрос, сделанный светлейшим. Он был в отсутствии из дома в Царском три дня и желал узнать, что тут было и как без него.
У Попова на этот случай был готов обстоятельный доклад, и он начал говорить, подробно описывая все важное и неважное.
– Ну, а она что? – спросил Потемкин.
Попов понял, про кого спрашивают, и ответил:
– Все так же.
– Что доктора сказали?
– Что же они могут, ваша светлость!..
– Ну, конечно, ничего они не могут и не знают, кроме декокта, а тут декоктом
Попов ничего не ответил, только придал своей улыбке лукавое выражение и склонил голову набок, как бы безмолвно подтверждая, что все окружающее, в том числе и всеми признанные доктора, никуда не годились, а хорошо было только то, что не похоже на общепринятое.
– Да, особенного, – повторил Потемкин. – Я хочу посоветоваться с графом Фениксом. Он мне кажется парнем толковым, по крайней мере, оригинален. Он мне говорил, что знаком с медициной...
– Граф Феникс, словно нарочно, сегодня ждет в приемной вашей светлости.
– А много там народу?
– Много.
– Примешь графа Феникса, а остальным сказать, что приема не будет.
И этот ответ Попов ждал заранее; он потому и сказал, что в приемной было «много» народу, что знал, что светлейший никого не велит принимать, кроме Феникса, о котором заговорил.
На самом деле, приемная была далеко не полна. С каждым днем она становилась пустее и пустее, и это служило одним из верных признаков, что «зуб» болел сильнее.
Граф Феникс был принят один.
– Здравствуйте, граф, – встретил его Потемкин. – Вы мне говорили, что знакомы с медициной...
– Знаком, ваша светлость, – ответил, не торопясь, Феникс. – Разве вы чувствуете себя нездоровым?
– Чувствую, – вдруг нахмурясь, проговорил Потемкин, – но хочу спросить вашего совета не о себе. Свои недуги я сам лечу... Нет, у меня здесь девушка...
– А! – произнес граф. – Что же с нею?
– Несколько дней тому назад во флигеле, где она помещалась, произошел пожар. Его потушили довольно скоро, и несчастье оказалось невелико, но, представьте, с девушкой случилось после этого что-то странное: она потеряла память...
Граф Феникс кивнул головой, как делают люди, которым говорят о вещах, хорошо им известных, и спросил:
– У нее полная потеря памяти или частичная?
– Она забыла все, все, что случилось с нею прежде. Людей, которых знала, она встречает, точно видит в первый раз, не узнает своих вещей, книги, прочитанные ею, новы для нее...
– Но читать она может?
– Может.
– А говорить?
– Разговор ее ясен и вполне последователен.
– Она знакома с иностранными языками?
– Говорит по-французски.
– Не забыла этого языка?
– Нет.
– Значит, это только частичное затмение памяти. Бывает, что в силу какого-нибудь большого потрясения, как в данном случае, например, испуга во время пожара, теряют совершенно память и забывают даже слова разговорной речи. Испуг был, очевидно, очень
– Осматривали, ничего не поняли, посоветовали декокт и развлечения.
– Развлечения, конечно, могут быть полезны, но сами по себе не могут служить лекарством.
– Вот видите ли, – перебил Потемкин, – по некоторым условиям я должен скрыть у себя девушку – не нужно, чтобы знали, что она у меня. Вследствие этого в многолюдных собраниях показываться ей нельзя, разве на маскарадах. В последний раз я послал ее на маскарад к Шереметеву, но такие праздники редки, других же общественных развлечений пока я ей предоставить не могу.
– Впрочем, они не нужны так уж особенно, – успокоительно произнес граф Феникс, – можно и без них обойтись.
– Тем лучше.
– Ваша светлость позволит мне видеть больную?
– Конечно! Идите за мной! Она теперь в саду, вероятно. Мы найдем ее там.
И Потемкин повел графа в сад.
Удача Кулугина
Не было ничего удивительного, что Кулугин, получив от Нади, когда она уезжала с маскарада, указание на Таврический дворец, загорелся тем же желанием, что и Бессменный, то есть пойти на другой же день к Таврическому дворцу. Однако увидеть Надю сейчас же он, конечно, рассчитывать не мог. Он понимал, что если она не посмела выдать свое местопребывание при своем провожатом, а сделала это потихоньку, то это, несомненно, значило, что ее скрывают и пробраться к ней будет нелегко. Поэтому он решил на первый раз разузнать лишь, что можно, и осмотреть хорошенько местность.
Сделать это было, конечно, удобнее не в мундире офицера, который мог весьма естественно возбудить подозрение, а в каком-нибудь ином виде. Одежда мастерового подходила более всего для такого случая. Мастеровой мог свободно разгуливать вокруг и около и даже проникнуть с заднего крыльца в самый дворец и там получить какие-нибудь сведения от прислуги.
Переодевшись мастеровым, Кулугин отправился на разведку и с первого же шага увидел, что судьба как будто благоприятствует ему. Со стороны пустыря у частокола он наткнулся на карету и был невольным свидетелем конца сцены, происшедшей тут с Бессменным. Он слышал отчаянный крик князя: «Надя, Надя!» – и видел, что произошло с ним потом.
«Получил отставку!» – решил Кулугин с радостным биением сердца, не смея, однако, еще верить сейчас же пришедшим ему в голову соображениям.
Эти соображения были не сложны, но довольно последовательны, в особенности для влюбленного Калугина.
Надя «дала отставку» Бессменному, а между тем вчера ему, Кулугину, шепнула о Таврическом дворце и была мила с ним. Это могло значить, что причиной немилости к князю являлись вчерашнее происшествие на маскараде и участие в нем Кулугина, который имел успех и завоевал себе положение ухаживателя, сменив отставленного прежнего.