Два мецената
Шрифт:
Сергей Петрович поднял голову и отшатнулся от изумления: перед ним, за изголовьем кровати Грошева, стоял высокий, сухой старик с длинной седой бородой, в серой пиджачной паре, без галстука, в мягкой утренней сорочке, в мягких туфлях. Не слышно было как он подошёл по толстым коврам.
Сергей Петрович поднялся и поклонился.
Старик приветливо улыбнулся, поклонился и протянул руку:
– Дарин…
IX
– Давайте вместе будить художника, совсем разнежился наш Кирилл
– Это мой старый приятель… Петербуржец… Сию минуту встану.
Грошев взялся за кнопку звонка, Дарин и Воронин вышли в соседнюю комнату, – кабинет Виссариона, с резным массивным письменным столом, с венецианской мебелью. Лакей прошёл в спальню Грошева, там послышался плеск воды: художник умывался.
– Давно в Москву пожаловали? – спросил Дарин, показывая Сергею Петровичу на кресло, рядом с тем, на котором сам сел.
Сергей Петрович отодвинул кресло и тоже сел.
– Вчера вечером я приехал… По делу… Давно в Москве не был, – а люблю Москву: как-то душевней здесь люди, радушней… и небо здесь чище, – и погода не так переменчива… Про Петербург же сказал какой-то иностранец… очень метко, что это город, в котором всегда мокры улицы, сердца же у людей всегда… сухи.
Старик засмеялся и показал великолепные искусственные зубы:
– Всякие люди везде живут… Это большая ошибка считать один город населённым добрыми людьми, а другой недобрыми.
«Умный и симпатичный старик, – подумал Сергей Петрович, – этакий миллионер, – десятки тысяч на его фабриках кормятся… а какой не гордый… любезный. И, видно, очень добрый… И меценат… он оценит, как следует те вещи, которые я привёз… Может быть ещё и Зимина спасу от продажи».
– Это конечно, всякие люди везде живут, – согласился Сергей Петрович, – а всё-таки…
Грошев, умывшийся, но ещё не совсем одетый, сказал из-за двери:
– Арсений Кондратьевич, – а ведь Сергей Петрович – тоже меценат… У него интересное собрание картин, этюдов.
– Очень рад познакомиться! – сказал старик. – Вот, может быть, и мою коллекцию посмотрите… Приятно показать знатоку.
– У вас так много картин, Арсений Кондратьевич, – мне будет большое удовольствие посмотреть… А меня в шутку называет Кирилл Данилович меценатом: всего несколько этюдов, да две-три картины у меня.
Грошев вышел одетый щёгольски, гладко причёсанный без пробора, с надушенными и завитыми в колечки усами; носил он маленькую бородку, щёки брил; блондин с румяным лицом, он казался моложе своих тридцати двух лет.
Художник пожал руку Дарину и Воронину и улыбнулся:
– Вот и я совсем…
– Прошу, господа, пить кофе, – встал Дарин.
– Пойдёмте, Сергей Петрович, кофе пить, – позвал и Грошев.
Художник чувствовал себя здесь как дома; – его баловали, за ним ухаживали, и, он знал, – Дарины гордились тем, что у них гостит известный художник Грошев.
Все отправились пить кофе. Старик шёл впереди, засунув
Прошли три комнаты Виссариона Дарина, прошли небольшой роскошный кабинет самого Арсения Кондратьевича, прошли зал и вошли в столовую. Это была огромная комната, в два света; – в кадках стояли такие большие пальмы и драцены, что столовая казалась зимним садом. Белые с барельефами и позолотой стены и потолок, белые резные с золотом буфетный шкаф и стулья. Две большие люстры висели над столом и сверкали хрустальными украшениями. У буфетного шкафа стояла большая клетка. Попугай сидел на свободе, на жёрдочке с точёным пьедесталом.
– С-с-д-гасте, с-с-д-гасте… – закричал попугай.
– Здравствуй, попка, – ответил Грошев.
За пальмами, в клетках пели две канарейки.
Конец длинного обеденного стола был накрыт скатертью. Стояли сливки, масло и простой белый хлеб и маленький самовар.
Дарин сам наливал кофе в большие чашки. Первую чашку он протянул Воронину, потом налил вторую и протянул Грошеву, потом налил себе.
Старик расспрашивал художника, хорошо ли он спал, поздно ли окончился вчера винт у Ротовых, вместе ли с Виссарионом он уехал от Ротовых, много ли там было гостей и достал ли Кирилл Данилович билеты на концерт Гофмана, и в первом ли ряду.
В столовую вошла молоденькая девушка – красавица, с манерами институтки, в чёрной атласной кофточке; к спрятанным за поясом часам спускалась от шейки двойная цепь.
– Привет барышне… – сказал Грошев, вставая и расшаркиваясь.
Воронин также встал, барышня и ему подала руку, как знакомому, – Воронин себя назвал. Барышня ничего не сказала.
Она подошла к старику и обняла его.
«Дочь», – подумал Сергей Петрович.
Арсений Кондратьевич взял руку девушки, стал нежно гладить её в своих морщинистых руках и сказал:
– Билеты достали, барышня, – на концерт едем… Довольны?
– Merci.
Сергей Петрович взглянул на барышню: её лицо ничего не выражало, кроме некоторой скуки.
«Нет, не дочь, а воспитанница… избалованная»… – подумал Воронин.
X
– Всю жизнь собирал картины Сергей Петрович, – а теперь продавать приходится, – сказал Грошев, – деньги ему вот как понадобились.
Он провёл пальцем по горлу:
– До зарезу, – добавил Грошев.
– Д-д-да, бывает… – сдержанно заметил Арсений Кондратьевич, – я обещал показать картины… не потрудитесь ли вы показать, Кирилл Данилович?..
– С удовольствием. Пойдёмте, Сергей Петрович.
Грошев и Воронин пошли вдвоём осматривать комнаты и картины.
В столовой и гостиной паркет был так вылощен, что в нём отражалась мебель как в зеркале. Во всех остальных комнатах полы затянуты коврами. Комнат было очень много, совсем ненужных, роскошно обставленных. Драгоценные севрские и саксонские вазы с живописью.