Два мира
Шрифт:
Женщины заплакали, стали кричать.
– Господи, когда это кончится? Всех нас перебьют. Господи, господи, мужа в германску войну убили, теперь нас с ребятишками прикончат.
– Ничего, ничего, хозяюшка, сидите спокойно, сюда не достанет.
Люк в подполье не был закрыт, женщина кричала оттуда:
– Ох, товарищи, всем уж эта война надоела. Неужто вам все воевать охота?
Молов и Климов улыбнулись.
– Из-за того и воюем, что война надоела. Последний раз, хозяюшка, воюем, чтобы всякую войну уничтожить.
– Ох,
– Нет, хозяюшка, с Колчаком нельзя замириться. Он не захочет.
– Кто вас тут разберет? Белы вот стояли, говорили, что вы не хотите замиренья. Комиссары, мол, не хотят.
– Белые врут, хозяюшка, вот разобьем мы их, тогда увидишь, что мы правду говорили. Войны не будет больше.
Седой старик крестился и вздыхал в подполье:
– Дай вам бог, дай бог, ребятушки! Дай бог!
Вошел вестовой красноармеец, в зеленой гимнастерке и рыжих деревенских штанах, со звездой на рукаве и фуражке.
– Товарищ Молов, там пополнение пришло, может, говорить чего будете? Хотя все добровольцы.
Молов заторопился со стаканом.
– Обязательно, обязательно надо побеседовать. Я сейчас. Пусть подождут на площади.
На площади, в холодке под березами, обступавшими церковь, расположилось пополнение, сплошь добровольцы: челябинские рабочие и крестьяне окрестных сел и деревень. Добровольцы не были обмундированы. Черные, промасленные кепки и куртки мешались с серыми и коричневыми кафтанами. Винтовки и подсумки были у всех.
Молов подъехал на лошади и, не слезая с седла, обратился к добровольцам с небольшой речью:
– Дорогие товарищи, я не буду утомлять вас разговором о том, за что и во имя чего мы воюем. Я думаю, это вам давно известно.
Тон был взят верный. Куртки, шляпы, кепки, кафтаны зашевелились.
– Кабы не было известно, не пошли бы! Добровольцы мы!
Концы тяжелых черных усов комиссара приподнялись, по лицу, сверкнув в глазах, пробежала улыбка.
– Я это знаю, товарищи, и приветствую вас, приветствую ваше желание скорее покончить с одним из свирепых палачей рабочего класса и крестьянства, с новым сибирским царем – Колчаком.
За селом перестрелка усиливалась.
– Товарищи, сейчас мы пойдем в бой, так знайте, что враг уже смертельно ранен. Его сопротивление – сопротивление издыхающего зверя, бьющегося в предсмертных судорогах.
Добровольцы стояли спокойно, молча слушали комиссара. Рыжий, крепкий Коммунист Молова скреб левой ногой, качал мордой, дергая поводом руку седока.
– Вот, товарищи, у меня в руках рапорт белого офицера, перехваченный нами. Некоторые места из него я прочту вам, и вы увидите, что я прав, что дела у белых из рук вон плохи.
Молов вытащил из полевой сумки клочок бумаги, стал читать:
– Наша дивизия,
1) Несомненно, в рядах полков свили свои гнезда умелые работники советской власти, которые ведут за собой идейно всю маломыслящую массу. Арест и расстрел якобы главарей весьма сомнителен в том смысле, что расстреляны главари, а не просто наиболее решительные и смелые из проникнутых духом большевиков.
2) Громадный некомплект офицеров.
3) Почти полное отсутствие добровольцев.
4) Необходимость ставить по избам ведет к разложению частей.
5) Работа контрразведки не только не полезна, но даже вредна, ибо она дает солдатам знать, что за ними следят. Прапоры, поставленные во главе полковых пунктов, безграмотны в деле разведки, агентов нет, руководить некому, денег нет.
6) Егерский батальон – опора дивизии – не вооружен, не обмундирован.
7) Люди одеты оборванцами, без признаков формы.
8) Занятия носят характер нудный, утомительный. Знаменитые «беседы» никуда не годятся.
9) Литература и пресса убоги и совершенно не соответствуют ни духу солдата, ни его пониманию, ни укладу жизни. Сразу видно, что пишет барин. Нет умения поднять дух, развеселить и доказать. Жалкие номера газет приходят разрозненными, недостаточными, непонятными по стилю. Нет руководств по воспитанию духа а сейчас дух – все.
10) Порка кустанайцев в массовых размерах повела к массовым переходам на сторону красных.
11) Население совершенно не принимается в расчет, и наезды гастролеров, порющих беременных баб до выкидышей за то, что у них мужья красноармейцы, решительно ничего не добиваются, кроме озлобления и подготовки к встрече красных, а между тем в домах этого населения стоят солдаты, все видят, все слышат и думают.
– Хитер, собака, тонко чует. Валяй, валяй, товарищ военком, дальше. Занятно! – высокий рабочий крутил головой.
– Не мешай, слушай! – закричали на него.
Заработала красная батарея. Наблюдатель метался по колокольне, кричал в трубку телефона. Молов стал читать громче.
12) Духовенство далеко и не видно его непосредственного воздействия.
– Попы рясы, видно, подобрали, да тю-лю-лю, – не унимался рабочий.
– Да помолчи ты, черт, – сосед дернул резонера за рукав.
13) Пропаганды с нашей стороны и агитации никакой. Сводится все к отбытию номера и полному бездействию, с одной стороны, в то время, когда все пылает, горит и полно злобы и мести, с другой стороны, заливает не только части, но и весь район своей вызывающей, но понятной народу литературой.