Два рейда
Шрифт:
Дождь заливал костры. Молнии рассекали темень, резкие раскаты грома переваливались из края в край… Промаялись под дождем до двенадцати часов ночи.
— Дальше ждать нет смысла, — сказал я генералу. — Поедем сушиться.
— Мы все-таки еще часик подождем, — отозвался Василий Захарович.
Мы с Юрой сели на лошадей и галопом помчались в лагерь. Но не успели расседлать, как услышали гул моторов. Самолет! Пришлось скакать на аэродром. Не доезжая до площадки, мы увидели сигнальные ракеты. Самолет с ходу пошел на посадку. Видно, аэродром летчикам был знаком. Мерный рокот моторов то и дело заглушался
Вдруг моторы надрывно взревели, резкая вспышка полыхнула над аэродромом. Послышался сильный взрыв. Наступила минутная тишина. Затем снова взрывы, но уже меньшей силы. Захлопали рвущиеся патроны.
Вскочили на поляну и увидели пылающий самолет. Разбрасывая снопы искр, раз за разом ухали мины, часто хлопали автоматные патроны.
Место пожара оцепили патрулями. Однако партизаны, пренебрегая опасностью, прорывались к горящему самолету и из огня выхватывали тол, ящики с патронами, автоматы, пачки писем…
Поединок партизан с пожаром продолжался до утра. То, что было возможно, спасли. Основную же часть грузов поглотил огонь.
О случившемся Василий Захарович сообщил в Белорусский штаб, а я — в Киев.
Разгадка наступила через несколько часов. Генерал Строкач сообщил, что из Киева самолет вылетал, но ввиду плохой погоды вынужден был вернуться. Скоро пришел ответ из Белорусского штаба: самолет вылетел, но не вернулся.
На следующую ночь прибыла комиссия, чтобы расследовать причины катастрофы. Комиссию возглавлял пожилой, щуплый полковник. От него мы узнали, как же все это произошло.
Когда самолет улетал с Большой земли, там стояла хорошая летная погода. Но с полпути командир экипажа доложил, что попали в зону грозовых разрядов. Ему предложили вернуться. Летчики решили обойти грозу и доставить груз партизанам. Они не раз попадали в такое положение и всегда выходили победителями в борьбе со стихией.
Как проходил дальнейший полет, можно только догадываться. Попав в полосу грозовых разрядов, самолет метался в поисках безопасных направлений. Радиостанция вышла из строя. Возможно, были и еще какие-либо повреждения. Возвращаться поздно. До партизанского аэродрома уже близко.
Летчикам с большим трудом удалось дотянуть до места посадки. Над аэродромом поднималась дымка, видимость плохая. Это помешало правильно рассчитать… Шасси самолета коснулись земли на середине площадки. Когда машина прокатилась метров двести, впереди в лучах прожектора показалась стена леса. Поняв свою оплошность, летчик дал полный газ, пытаясь избежать катастрофы. Но было поздно. Самолет врезался в самые верхушки елей, опрокинулся через нос на спину, упал на лес и взорвался.
Вместе с экипажем погибли два радиста, летевшие к партизанам. Всех их похоронили в братской могиле. На могиле поставили пропеллер разбившегося самолета.
Несколько дней в лагере не было слышно ни песен, ни веселья. Люди, привыкшие ежечасно смотреть смерти в глаза, похоронившие не один десяток боевых товарищей, не могли смириться с тем, что смерть летчиков была такой нелепой.
Кто-то из партизан припомнил еще один, не менее трагический случай. Однажды с партизанского аэродрома поднялся самолет с ранеными и взял направление на восток. У линии фронта был атакован двумя немецкими истребителями.
После несчастного случая прилет каждого самолета вызывал страх в наших сердцах. К счастью, все сходило благополучно. И лишь один раз чуть не произошла катастрофа с самолетом, на борту которого летел Вершигора.
Дело в том, что 11 июня 1944 года его и Мишу Андросова вызвали в Киев с отчетом и для получения нового задания.
Первым из Киева возвратился Андросов. На его груди сверкали новенькие ордена Красного Знамени и Красной Звезды. Миша привез Красное знамя Верховного Совета и Совета Народных Комиссаров Украины, 650 орденов и медалей и подарки для вручения партизанам.
17 июня мы встречали Вершигору. Наступила долгожданная минута. Появился самолет и сразу пошел на посадку. Но что это? Один, второй костер остались позади, а самолет еще в воздухе. Лишь перемахнув за середину площадки, он коснулся земли. Казалось, авария неизбежна. Впереди лес. Это вовремя заметил Колесников. Он перед самым носом самолета выпустил ракету и осветил лес. Летчик не растерялся, дал полные обороты моторам и поднял самолет над лесом. Вздох облегчения вырвался из груди партизан.
Сделав большой круг, самолет вторично зашел на посадку. На этот раз по всем правилам, и посадку произвел с ювелирной точностью.
Первым из самолета вышел летчик Михайлов. Ему не дали и слова вымолвить, подхватили и начали качать. Пораженный этим зрелищем, Вершигора спросил:
— Что это значит?
— Вы были на волосок от смерти, — ответил не пришедший еще в себя, мертвенно бледный Юра Колесников.
Вершигора в полете не заметил случившегося, и только теперь до его сознания дошло, почему в самолете их так сильно тряхнуло. Глаза Петра Петровича смешно округлились, и он не нашелся что сказать, только удивленно проговорил:
— Да ну?!
Вырвавшись от партизан, запыхавшийся Михайлов подошел ко мне и спросил:
— Ну, как?
— Думал, каюк. Даже глаза зажмурил.
— Я тоже, — признался он. — Не могу понять, как выкрутился. Пришлось сделать большой круг. Не мог идти на посадку. Всего колотило…
— Скажи, что это за история с коровой? — спросил, я, чтобы отвлечь его.
— Петр Петрович побывал в партизанском госпитале. Пообещал прислать раненым молока, — смеясь, ответил летчик…
Разгрузка самолета подходила к концу, уже ящики с патронами и гранатами уложены на повозки, а возле самолета, освещенная пламенем костра поблескивала семидесятишестимиллиметровая пушка — подарок киевских арсенальцев.