Два рейда
Шрифт:
— Борода везучий, — говорили одни.
— Наоборот, Петру Петровичу страшно не везет, — утверждали другие.
Так кто же он — везучий или невезучий? Я все-таки думаю — Вершигора везучий.
Последний бой
Генерал Строкач настоятельно требовал, чтобы мы быстрее углубились в тыл врага и усилили удары по отступающим гитлеровцам, не давали им возможности закрепиться на промежуточных рубежах.
Партизанская дивизия попыталась переправиться через Неман севернее Гродно и прорваться в тыл врага. Не удалось. Совершила
22 июля 1944 года мы проникли в Беловежскую пущу и считали, что уже находимся в тылу врага. Утром выяснилось, что моторизованные части 1-го Белорусского фронта вышли к Западному Бугу, овладели местечком Семятыче. Мы опять оказались в тылу своих войск.
Вершигора все же не терял надежды на переход линии фронта. Прорыв наметили в районе местечка Бельск-Подляский.
На следующий день партизанская дивизия перебазировалась в район станции Григоровцы на железной дороге Белосток—Бельск—Брест и заняла исходное положение для броска к Западному Бугу. Расположилась в селах Дидулы и Григоровцы.
Выставив охранение и выслав разведку, я решил отдохнуть. Забрался на сеновал в сарае и сразу же уснул. Пережитое за войну сказывалось на здоровье. Я воевал даже во сне. И на этот раз, весь в поту, несколько раз просыпался от собственного крика. Наконец погрузился в глубокий сон. Снится мне, что война кончилась. Народ празднует победу… Кругом веселье, песни. Откуда ни возьмись, корреспондент «Правды» Коробов. Он заставляет меня и Тютерева спеть песню «Темная ночь». Это наша любимая. Она для нас являлась своего рода паролем. Ведет, бывало, полк ночной бой. Не разберешь, где свои, а где чужие. Вдруг слышу голос Тютерева: «Темная ночь…» Отвечаю: «Только пули свистят по степи». Значит, свои.
Вот Коробов и заставил нас петь эту песню. Спели. Корреспондент улыбается, открывает патефон и заводит пластинку. Оказывается, пока мы пели, он записал на пластинку. «Теперь песня в вашем исполнении пойдет по всему Советскому Союзу», — говорит он. «Пойдет ли?» — сомневаемся мы с Сашей. И как-то радостно на душе, что о нас услышат на Большой земле. А патефон поет, я подпеваю…
— Товарищ майор, проснитесь! Что это вы распелись?
Открываю глаза. Передо мной ездовой Борисенко.
— И во сне не можете расстаться с «Темной ночью», — говорит он и улыбается. — Обед готов. Ленкин в гости приехал.
Окончательно просыпаюсь, спускаюсь с сеновала, а на сердце такая досада: не дали сон досмотреть…
В просторном, чисто подметенном овине меня ждали Бакрадзе, Ленкин, Колесников, Тютерев и Боголюбов.
— Надо вспрыснуть встречу с фронтом, — весело сказал Ленкин, разглаживая буденновские усы.
— Все готово, тебя ждали, — проговорил Бакрадзе.
— Сон перебили, — сказал я. — Пели с Тютеревым, а Коробов на патефонную пластинку записал. Старые люди говорят: кто во сне поет, тот наяву плачет. Как бы нам с тобой, Саша, не пришлось поплакать.
— Не придется. Сегодня веселиться надо. Теперь мы уже окончательно на
— Это еще вопрос… На душе как-то муторно, — продолжал я.
— Брось, Вано, ни к чему этот разговор. Откуда немцам взяться? Впереди наши войска. Видишь, мой глаз не танцует? — прервал меня недовольный разговором Бакрадзе. — Колька, наливай.
На этот раз глаз Бакрадзе нас подвел. Боголюбов еще не успел разлить спирт по кружкам, во двор вбежали дивизионные разведчики.
— Немецкие танки! — выкрикнул с ходу Лучинский.
— Где?
— К селу подходят… Больше тридцати.
— Тревога! Комбаты, подготовиться к бою, — приказал командир полка. — Разведку выслать немедленно.
Тютерев и Колесников убежали. Вихрем помчался на своем вороном Ленкин. Я продолжал расспрашивать разведчиков.
— Танки вышли из леса. Мы думали, наши. Присмотрелись — увидели кресты. Насчитали тридцать шесть, — рассказывал Лучинский. — Колонной идут прямо на нас. Сейчас километрах в четырех отсюда. В штаб дивизии не успеем. Решили оставить наблюдателей и к вам…
— Правильно сделали…
— За Григоровцами на опушке леса остановилась Сивашская артиллерийская бригада, — продолжал Лучинский. — Они отстали от пехоты: горючее кончилось, а подвезти еще не успели…
Пока я разговаривал с разведчиками, батальоны и минеры выстроились вдоль улицы.
— Я пойду с батальонами? — обратился я к Бакрадзе.
— Хорошо. Будь осторожен. Докладывай.
Барсуков с разведчиками был уже за селом. Комбаты доложили о готовности.
Вышли из села и проселочной дорогой направились к лесу, пересекли его. На противоположной опушке спешно готовились к бою артиллеристы. Вперед от леса уходил пологий склон, покрытый высокими посевами. Километрах в двух — населенный пункт. Оттуда по дороге в нашу сторону неторопливо двигалась колонна танков. Насчитали пятнадцать. Вслед за ними, на некотором отдалении, еще пять… На дороге, метрах в трехстах от опушки леса, уже ползали наши минеры.
— Колесников, занимайте оборону правее дороги Тюте-рев — слева, — приказал я. — Бронебойщиков сосредоточить ближе к дороге.
Комбаты подали команды, партизаны бегом развернулись в цепь, залегли впереди артиллерийских огневых позиций и быстро начали окапываться.
— Хорошо, что вы пришли. Гора с плеч, — обрадовался артиллерийский майор. — Понимаете, пехота прошла вперед, а мы застряли. Горючее кончилось. Да и снаряды на исходе…
Мы быстро договорились о взаимодействии, и майор побежал к орудиям.
Танки двигались не спеша, как бы принюхиваясь. Наши батальоны успели расположиться в оборону. Артиллеристы открыли огонь. После нескольких залпов загорелся один танк, за ним второй. Уцелевшие развернулись по фронту и начали обстреливать огневые позиции нашей артиллерии. Снаряды рвались у самой опушки леса.
— Смотри, сколько их! — крикнул Колесников, указывая в сторону противника. Свыше пятидесяти танков развернутым фронтом шли в атаку на нашу жидкую оборону.
Артиллеристы вели прицельный огонь. Вспыхнуло еще пять танков. Остальные увеличили скорость и стремительно приближались к нам. Из посевов виднелись лишь их башни и орудия.