Два рейда
Шрифт:
— Есть.
— Далеко? Много?
— Далеко, — говорю. — Если вот так прямо идти на восток, то до Тихого океана, восемь тысяч километров — везде большевики…
Немцы насторожились, уставились на восток, даже за автоматы схватились, переспрашивают:
— Восемь тысяч пальшевик? Где?
— До океана восемь тысяч, — отвечаю.
Что-то полопотали между собой, а потом зареготали во всю глотку, видно, сообразили…
— О, гросс океан! Ми будешь там… А руссиш зольдат, пальшевик близко — есть?
— Чего не видел, того не видел…
И действительно, по пути
Гитлеровцы посовещались, приказали нам идти на запад, а сами покатили на восток.
Тут мы с Санькой и призадумались: куда податься. Путь один — на восток. Но прежде надо повидаться с семьей, решить, что с ней делать. Дома жена, пятеро детей, самому маленькому два месяца. Да еще мать-старушка.
Пришли домой, а там фашистов, что муравьев. Успели даже назначить старосту. Предатели к ним потянулись.
Встречаю Параску Гончарову.
— А, активист объявился! — говорит. — Не иначе — партизан. Иди, иди, зараз тебя расстреляют.
— Пусть стреляют, — отвечаю безразлично, хотя внутри что-то ёкнуло. А сам думаю: «Эх, почему не ушел сразу в лес?» Один товарищ сказал, что мой сосед Алексей Ильич Коренев и Иван Веткин в партизанах. Надо и самому туда подаваться. Но теперь труднее. Фрицы уже выставили заставы. В поселок пропускают, а из поселка ни-ни. И другое дело, опять же боязно за семью. Узнают немцы, что я в партизанах — всю семью расстреляют. По своей наивности тогда я еще думал, что сумею защитить детей. А на деле получилось защищать их надо было не так, как я хотел, а с оружием. Это я уже потом понял…
Одно из двух: или умереть ни за понюх табаку, или бороться. Бежал в Новую Шарповку. Попал на квартиру колхозника Секерина. Оказывается, туда заходили Ковпак, Руднев и Коренев… Связался с ними. На первых порах выполнял отдельные поручения партизан.
Как-то вечером сидим в квартире с Секериным. Время позднее. И тут врывается предатель-полицай с наганом.
— Руки вверх, большевики! — кричит пьяным голосом и грозит револьвером.
Федька Секерин юркнул во вторую комнату. Я остался один на один с полицаем. Между нами произошла потасовка. Верх оказался за мной… Оставаться в деревне опасно. Подался к партизанам. Меня зачислили в разведку…
На этом месте Семен Семенович обычно прерывал свой рассказ, задумывался, вновь и вновь переживая трудное время, потом продолжал:
— Вызывает как-то Семен Васильевич Руднев и приказывает привести из Путивля семью партизана Попова. Ей грозила расправа.
Прихожу в Путивль. Иду по улице Первомайской. До дома Попова — рукой подать. И, как назло, столкнулся с полицаем, бывшим агрономом Колосовым. Он вцепился в мой рукав.
— Попался, голубчик! — говорит, а у самого даже руки трясутся от радости. — Теперь ты от меня не уйдешь!
У меня с собой был пистолет. Первое, что пришло в голову — ухлопать. Но рядом немецкая комендатура. Выстрелю— и мне конец. Жалко отдавать жизнь за шкуру одного предателя. Ну, думаю, ты от меня никуда не денешься. Веди. Застрелю нескольких фашистов, потом тебя. Последнюю пулю— себе.
Смотрю, он тащит
— Вот он, партизан, — доложил предатель, втолкнув меня в кабинет.
Староста уже знал меня. У него я получал документ. Такой аусвайс, написанный по-немецки и по-русски.
— Хорошо, можете идти, — распорядился Бурцев, а когда Колосов вышел, зло спросил — Как ты к нему попал?
Объясняю: шел по улице, никого не трогал, а он ни с того ни с сего придрался.
— Видишь? — указывает на стопку бумаги. — Это доносы на триста человек с требованием расстрелять или повесить. Не хватало еще тебя — триста первого. Уматывай, пока не поздно.
Я, конечно, не заставил себя упрашивать… На этот раз пронесло. Так я и не понял, почему он меня отпустил. Может, не поверил предателю, что я партизан. А возможно, побоялся за себя, ведь документы мне он выдавал. Прошло немного времени, узнаю — посадили мою жену с грудным ребенком Сашей и старшим сыном четырнадцатилетним Мишей. Поместили их в камеру смертников. Пришлось выручать…
— А вот еще случай, — вспоминал Кадурин. — Фашисты окружили нас в Новослободском лесу. Это было в июне сорок второго года. Комиссар послал меня связаться с четвертой ротой Пятыщкина и девятой Бывалина. К тому времени каратели сумели проникнуть в лес, и я напоролся на их цепь. Первыми залпами подстрелили мою лошадь. Она упала и придавила мне ногу. Пока выбирался из-под коня, гитлеровцы уже рядом. Видимо, хотели схватить меня живым. Но я шмыгнул в кусты и, отстреливаясь, бежал. Помогли кусты и густой лес… Прибежал, доложил комиссару, что человек четыреста фашистов прут прямо к штабу.
Быстро заняли оборону. Даже Ковпак и комиссар залегли в цепи. Дали достойный отпор карателям.
В Брянском лесу назначили меня старшиной штаба. Кто не понимает, скажет: подумаешь, старшина! Так и я думал, пока сам не поварился в этом котле. Людей кормить надо?
Надо. Одеть, обуть надо? Надо. А где все это брать? Только в бою. Вот и приходится ради куска хлеба вести тяжелые бои. Да и это еще не все. Не всякий раз достается мука. Допустим, разгромили гарнизон, захватили склады зерна. Не будешь же зерно жевать? А однажды оперативная группа вернулась с задания и привозит, что бы вы думали? Снопы… Меня, понимаешь, зло взяло.
— Зачем? — спрашиваю.
— Молотить.
— Как молотить?
— Это уж твоя забота, — отвечают.
Даже ушам своим не поверил. Тоже мне придумали. Потом вместе с Подгорным, он до Павловского был помпохозом, сели, обмозговали и приступили к делу. Раздобыли молотилку, даже мельницу соорудили в лесу. Вы, молодежь, не поверите: молотили, мололи, пекли хлеб. И все это в тылу врага, — обращался Семен Семенович к новичкам, не пережившим того трудного времени вместе с ковпаковцами. — Зато, когда выступали в рейд, становилось веселее. Гарнизонов противника достаточно. А где фашисты, там и склады….А как вы думаете? На пустой желудок не навоюешь. Вспомните, как тяжело приходилось в Карпатах без продуктов… Нет, что ни говорите, а старшиной быть дело непростое, — заканчивал рассказ Кадурин.