"Двадцать седьмая..."
Шрифт:
Минус домашнего наслаждения пивом: наливаться в одиночку и молча, в среде любителей пива во все времена почиталось за что-то такое, чему и названия нет. "Отклонения" у пьющих в одиночестве идут от времён, когда пиво царило "во всех странах и континентах", а о "тиливизир" ещё не родился.
Не знаю о численном составе граждан, кои обожают принимать пиво в компании с "ящиком", но себя к числу "пивцов"-одиночек не причисляю.
"Тиливизир" совсем, как живой: "говорит и показывает", но остаётся мёртвым: не дано дорогому, "плазменному"
После второй банки "баварского" в компании с "тиливизиром", иных мыслей, кроме: "Порнуха пить в одиночку! Придут времена, когда телевизоры будут огрызаться не хуже жён? Или лучше? И укрощать "перебравших" не слабее, чем "родная" милиция?
Пожалуй, "нет": столь нужные для жизни источники информации станут подвергаться умышленной порче. Как потом без "ящика" жить, когда хмель пройдёт? На ремонтах разоришься…"
… и я иду за квартал от дома на улицу "им. двадцати шести бакинских коммисаров" в питейное заведении, кое острые на язык посетители, ровно через час после открытия, окрестили "двадцать седьмой".
Большей части посетителей присвоенный номер заведения показался удачным, но нашлись "оппозиционеры", как всегда в меньшинстве, возражавшие с обидой в голосе:
— А чего это "двадцать седьмая"!? Почему не "первая"? — на что немедля получили разъяснение:
— "Первое" место у пивного ресторана "Бездонная бочка", что на улице "им. армянского революционера". Заведение на английский манер "пабом" назвали. От английской жизни только "паб" и остался. Бывать приходилось?
— Как-то заглянул, но быстро "сдуло": цены там ресторанные, "убойные", грабительские… Кусаются… Не по карману. "Паб" почти совсем, как английский, но цены портят картину: отечественные они, "наши".
— Уж коли "паб", тогда и пиво "аглицкое" подайте, а не мочу от пивоварни из соседней губернии.
"Бездонную бочку" посещают те, кто может просидеть в ресторане двадцать четыре часа без заметного ущерба карману, но "двадцать седьмая" такое с собой не позволяет: принял кружку с "прицепом", зажевал бутербродом недельной "свежести", поговорил с товарищем не дольше часа — будь любезен покинуть заведение и возвратиться к повседневным делам. Нет дел — отдыхай и "думай о смысле жизни".
Фальшивый "аглицкий паб" и "двадцать седьмая" — не "брат" и "сестра": "Бездонная бочка" "хачику" принадлежит, а "двадцать седьмая" — азеру. "Баланс", как в Карабахе…
Интересно: на земле "хачиков", или "азеров", есть пивные, кои принадлежат славянам? И армянские улицы с именами русских разбойников?
"Уровни" у пивной и кинотеатра разные: в пивной получают усладу желудку, но "ни уму, ни сердцу", как в кинотеатре, пивная не даёт.
Но! Что считать за "усладу уму и сердцу"?
Медики исследованиями
— Излишки пива откладываются жировыми тканями в районе брюшины (пупков), а так же и на сердце" — медики предпочитают коньяк.
Не слышал ни единой беседы посетителей "паба", не бывал там, но в чём и как "исповедуются" посетители "двадцать седьмой" — слышал не единожды.
Подслушанные "исповеди" разные по длительности и делятся на "однАкружечную", двух и на "короткие замечания в очереди за пивом".
В "Бездонной бочке" посетителей обслуживают официанты, как и заведено в ресторанах, а в "двадцать седьмой" — заботься о себе сам.
Если в "пабе" публика постоянная и тамошние посетители, хотя бы как-то знакомы, то в "двадцать седьмой" случаи повторной встречи с одним и тем же человеком редки и соотносится, как 1 к 1000.
Ворожея.
Сколько кружек напитка с названием "пиво" по "силе воздействия на мужское сознание" заменяют одну, но с "прицепом" в сто граммов — зависит от "индивидуальных свойств пьющего". Понятнее: сколько нужно выпить пива, чтобы незнакомому человеку поведать сокровенное о себе? Пусть и старое? Похожее на снятие грифа "секретно"?
Для чего мы говорим? Чтобы избавиться "от груза слов", или этим грузом кого-то придавить до умопомрачения?
Придавить словами как можно больше людей и "повести их за собой" — желание лидеров партий, но в "двадцать седьмой" их не бывает, в "двадцать седьмой" говорят, чтобы излить душу.
— … "твёрдости" у меня не было до восемнадцати лет… Вроде бы и была, но для настоящей "битвы" — мала… какая-то вялая, нестоящая
"неустойчивая"…
Когда возрастал, то порточная слабость особо не волновала, в стороне стояла: "раз у меня так — и у всех так" — и привык к ней. Сверстники гордились крепостью свои "порточных" хозяев, хвались победами над девками, а моего хоть убей, но на "одиннадцать" не поднимался, всё на "шесть", да на "шесть". Не "в гору", а "к низу"…
Оставалось помалкивать и опускать глаза. В себе жил. Родня поговаривала:
— "Сделали"! — и знала адрес, откуда "дель" шла. В деревне всё и у всех навиду, секретов нет.
Что делать? Не к фельдшеру в район ехать, в самом-то деле! На что жаловаться медику районному? Мало, что по деревне "слава" была, так не хватало и по району ославиться!?
А в дальней деревне жила одна… Имени не поминали, "ворожеей" звали. Лет тридцати, а может и больше. Всем помогала, никому не отказывала. Но с норовом была: не любила лишних разговоров о себе. Её бабка колдуньей на деревне славилась. Что скотину, что людей — лечила хорошо. И за труд цены не определяла, а кто чего даст. Не обижали: как такую обидеть? Опасно!