Двадцать
Шрифт:
– Как назовешь малыша?
– Женя.
– Ух ты. У нас теперь рождаются Архипы, Елизары, а иногда и Себастьяны. Женя теперь редкое имя.
– Так звали его отца…, - тихо сказала я и погладила светлый пушок на лобике младенца, потрогала нежную щечку.
– Я искренне сочувствую…Я пойду. Если что-то потребуется зови девочек или меня.
– Хорошо, спасибо вам огромное.
– Сестра когда придет твоя?
– Сестра?
– Ну девушка, которая все роды бегала возле зала.
– Это моя дочка – Лера. Приедет вечером.
– Очень хорошо. Ты смотри дочка. А я думала сестричка.
Врач ушла,
Лера все время родов была возле палаты. Я слышала ее голос как она все спрашивает у врачей. Это было очень неожиданно для меня, очень волнительно потому что какое-то время я действительно думала, что потеряла дочь. Наверное смерть отца стала для нее ужасным стрессом.
Она была первой кто увидел маленького Женю после того, как я сама перерезала пуповину и мне положили его на грудь.
– Боже, мама! Какой он маленький! – воскликнула она и прижала руки к груди, и я снова узнавала свою маленькую Леру, которая была такой ласковой в детстве.
– Мам…а у тебя все для него есть?
Я отвела взгляд и посмотрела на светло-бежевую стену. Нет, у меня ничего не было. Я не успела купить даже самое необходимое. Рассчитывала на еще одну выплату от издательства, но она еще не поступила.
– Ничего как-нибудь справлюсь.
– Мам…у меня есть деньги. Этот…этот козел вернул мне все что был должен. Положил на карту…. А еще папа. Он постоянно пополнял депозит. Я могу его открыть.
– Лера! Ты что!
– Мам…, - она взяла меня за руку. – Я много думала все эти месяцы. Много. Я очень хочу чтобы ты меня простила. Прости меня, пожалуйста… я была жестокой по отношению к тебе, была несправедливой. Смерть папы потрясла меня. Я обозлилась и мне, наверное, было легче считать тебя виноватой во всем. Я злилась что вы с папой расстались. Мне казалось, что это твоя вина….Мам, я очень хочу помочь. Я куплю все что нужно. Можно я выберу? Сама? Для малыша…для брата.
– Можно…- прошептала я, чувствуя, как по щекам покатились слезы. – можно. Выбери все сама.
– Я найду список в интернете и буду звонить тебе по видео связи, хорошо?
– Хорошо, спасибо, моя родная. Спасибо тебе.
– Я люблю тебя, мама. Я никогда больше не хочу терять тебя…Ты знаешь я думала о том, что если бы ОН был жив как бы я отнеслась к вам. Думала и поняла, что я хочу, чтоб ты была счастлива и улыбалась. Хочу, чтобы тебя любили. Да… я бы мечтала, чтобы это был мой отец. Но…ты больше его не любила. Я видела, как ты смотрела на того парня. И злилась. Меня разрывало от злости, что ты так смотришь на кого-то, а не на папу…Потом я поняла, что у папы были долгие годы для того чтобы ты на него и так смотрела… но он предпочел тебе Светочку. Ты имела полное право устроить свою жизнь. А я была просто капризным ребенком. Недавно я видела Толика…С женой в магазине. С ребенком. Он обнимал ее, сын сидел у него на плечах. И я вдруг поняла, что я и есть та самая Светочка…а его жена – это ты. И мне стало так мерзко. Я ощутила отвращение к себе и к нему. Потому что он предатель. Тогда я увидела поступок отца совсем другими глазами. Не глазами ребенка. Ладно. Я побегу куплю тебе все необходимое на сейчас, а потом приеду вечером.
Она вернулась через час привезла памперсы, влажные
Поднялась с кровати, чтобы помыться в душе и переодеть чистый халат, как вдруг услышала голоса в коридоре.
– Ну что там с этой Аней?
– Отказывается даже кормить. Видеть отказывается. К ней какой-то хахаль приезжал. Не отец ребенка. Они что-то там смеялись, обсуждали. Я с малышкой зашла, а она заорала, чтоб я ее унесла, что она таблетки приняла, чтоб молока не было. И что за этой уродкой ухаживать не будет.
Спросила, чего не сделала аборт после анализов. Сказала, что даже на УЗИ не ходила и про диагноз ей было неизвестно. Вот так вот…
– Так что у нас отказница с Синдромом Дауна?
– Получается да. Только этого не хватало. Светлана Владимировна уже сама с ней говорить пошла…а она ни в какую. Говорит не нужна она ей. Такая девочка хорошая. Три с половиной килограмма, светленькая, миленькая. Это ж сейчас не приговор, и живут даже нормальной жизнью. Солнечные детки. Имя ей даже не дала. Уродом называет. У меня душа разрывается…ведь никто не возьмет. Так и вырастет не нужная никому. Таких особенных деток даже не усыновляют.
– И такое бывает. Раз в месяц стабильно есть отказники. А с таким диагнозом и не удивительно.
– Девочкиии!
Кто-то бежит по коридору.
– Представляете Анька эта Евсеева. Сбежала с больницы. Палата пустая. Вещи все забрала. Записку оставила, что от ребёнка отказывается.
– Охренеть. Вот тварь! И что теперь?
– Не знаю. Пока у нас будет, потом к отказникам. Оформить все надо и по правилам подождать. Хотя, что там ждать эта сволочь не вернется. Я ее утром видела. Накрашенная, при параде с каким-то типом целовалась.
Евсеева…Я об стену облокотилась и глаза закрыла. Евсеева. Разве у той Ани не такая фамилия? Кажется, Ира говорила. Я вернулась к постели, взяла свой сотовый и набрала адвоката.
– Да, здравствуйте, Алиса Сергеевна, это Елена Анатольевна Соколова….Да, родила как раз вчера. Спасибо большое. Мальчика….Женей назвала. Алиса Сергеевна, скажите, пожалуйста, может быть, у вас где-то записана фамилия девушки Евгения. Той, что давала показания на суде против него. Как? Евсеева? Вы уверены? Анна Геннадьевна Евсеева….я поняла. А год рождения? Спасибо вам огромное преогромное.
Я отключилась и смотрела в одну точку не отрываясь. Аня бросила ребенка Жени, отказалась от дочери. Внутри все перевернулось и будто стало трудно дышать. Синдром Дауна…Женина малышка. Сотовый в руки взяла… и поисковик открыла. С младенцем у груди до поздней ночи читала про диагноз. Читала и понимала, что не испытываю ни страха ни отчуждения… а стыд испытываю. Испанский. Как будто это не Аня малышку бросила, а я. Как будто это я отвернулась от нее и назвала уродкой.
Ночью слышала, как где-то кричит младенец надрывно, жалобно. Я с маленьким Женей на руках просидела, глядя в пустоту. Около пяти утра, толкая прозрачную кроватку пошла в детскую. Туда, откуда плач доносился надрывный. Я почему-то знала кто это плачет. Всех остальных разобрали по палатам. Там если и плакали то не долго и не так жалобно и одиноко.