Дважды не живут
Шрифт:
АППЛЕТ I. УБИЙСТВО НА ПУШКИНСКОЙ
Танцор сидел на скамейке, отхлебывал «Туборг», приятно холодящий и слегка пощипывающий гортань, и, словно чеширский кот – самое виртуальное на свете существо, жмурился от удовольствия. Как ни крути, а весна даже и в Москве весна. А тем более в таком культовом месте, предназначенном исключительно для праздности, как скверик между нерукотворно-бронзовым Пушкиным и кино имени его же, призывавшего милость к падшим.
И не просто сидел на скамейке, но еще и наблюдал бесплатное представление, искусно срежиссированное
Рядом с Пушкиным – нашим Пушкиным, православным – американский проповедник, окруженный курятником квохчущих сестер, сплошь конопатых и с первого взгляда непроходимо глупых, при посредничестве переводчика наставлял москвичей на путь истинный, раздавая налево и направо яркие глянцевые буклеты, которые издали были неотличимы от какого-нибудь «Плейбоя», а то и «Пентхауса».
Прохожие, относясь к происходящему с нормальным столичным безразличием, останавливались лишь для того, чтобы взять баптистский печатный орган, не обременяя себя даже кивком головы или улыбкой, не говоря уж о «Сэнк ю вэри матч».
И вдруг в это статичное действие энергично вторглась стайка перманентно возбужденных старушек с красными флагами, которые торопились на какую-то свою коммунистическую тусовку. Старушки остановились, повели чуткими носами («крючковатыми», – невольно подумал Танцор) и мгновенно квалифицировали ситуацию как попытку заокеанского капитала одурманить русский народ чуждым баптистским опиумом.
Тут же был сформулирован и лозунг: «Гоу хоум. Ирод буржуйский», – который старушки стали натренированно скандировать.
События нарастали стремительно. Наиболее агрессивные активистки освободительного движения начали вырывать из рук благостных заморских дур буклеты и рвать их в клочья. Самые же радикальные марксистки, несомненно, имеющие по три-четыре привода в милицию, нацелили острые металлические наконечники знамен на американского проповедника и пошли в штыковую атаку.
По всей видимости, проповедник в свое время изрядно натерпелся от коммунистической идеи в дельте Меконга. Поэтому в его голове, покрытой боевыми шрамами, произошло короткое замыкание. Раздался жуткий вопль, несмотря на сильный акцент, вполне понятный: «Сучары вьетконговские!» И бывший сержант, так и не научившийся жить в гармонии с миром, начал выхватывать у старух флаги и яростно ломать их древки о колено.
Индифферентные прохожие мужского пола, несмотря на различия в политических пристрастиях, мгновенно объединились вокруг национальной идеи, сформулированной предельно конкретно: «Наших бьют!»
Первые трое, пытавшиеся утихомирить разбушевавшегося американца при помощи грозных слов, приняли на себя град ударов пятисотдолларовых туфель. Остальные ответили на мордобой мордобоем. Вскоре запылали сложенные на асфальте буклеты, искажающие истину при помощи ложноконфессиональной идеологии и дурного перевода на русский.
Начали подтягиваться ленивые милиционеры и прыткие репортеры.
От посольства США резко стартовал «Форд» с дымчатыми стеклами и стремительно понесся по направлению к Смоленской площади.
В воздухе отчетливо запахло паленым.
«Да, – думал Танцор, – уж если две христианские
Танцор настолько разрассуждался, настолько прогрелся весенним солнышком, что впал в полную абстрагированность. На что в Москве имеют право очень немногие. Дело дошло до того, что он не заметил, как над ним склонился паренек с маленьким вытатуированным паучком на щеке.
Вот из такой расслабухи прямиком отправляются на тот свет, – понял Танцор.
– Дай огонька! – испуганно прошептал паренек. Но самым испуганным в нем были, пожалуй, глаза. Истеричные, не способные сфокусироваться, плавающие, как у младенца или нокаутированного. Было понятно, что за ним по пятам гонится костлявая с косой. Как всегда, невидимая для посторонних, но четко обозначенная и до осязаемости материальная для приговоренного.
Танцор щелкнул зажигалкой. Паренек, почти подросток, жадно затянулся и опять зашептал:
– Спрячь, потом у тебя заберут. Бери и сразу ходу!
И незаметно что-то сунул между расстегнутой курткой и свитером.
«Так незаметно и нож сунут!» – понял Танцор. И стряхнул с себя праздную лень, весеннюю расслабленность и кайф беззаботности.
Не заглядывая, не изменяя положения головы и выражения лица, осторожно потрогал.
Дискета. Обычная трехдюймовая дискета.
Посмотрел направо. Паренек был уже метрах в двадцати. Но был он уже не один. Потому что, испуганно оглянувшись, побежал. Вернее, рванул так, словно увидел настигающую волну цунами. Точно так же рванули и двое в одинаковых черных пальто, с зализанными назад волосами и заходившими шатунами локтями и коленями.
Расстояние стремительно сокращалось. Напоследок паренек вынырнул из-под достававшей его руки, метнулся пару раз – влево, а потом вправо. И все. Больше он уже не сопротивлялся.
Обшарили. И еще раз обшарили. И положили на красноватую дорожку из толченой гранитной крошки. Даже не положили, а уронили, словно тряпку.
Тут же две ближних скамейки поднялись и заторопились, суетливо, не глядя на ту область пространства, где лежал мертвый человек. Лежал уже абсолютно безмятежно, полностью испепелив перед смертью пламенем ужаса все свои нервные клетки.
Однако Танцору было уже не до метафор, не до скорби по молодому безжизненному телу, не до сантиментов. Потому что двое ублюдков уже все поняли, повели взглядами вдоль сквера и уткнулись воронеными зрачками в него, давшего прикурить сигарету, которая все еще дымилась точно посередине пути между ним и ими. И встать и пойти, а еще хуже того – побежать к метро, было бы безумием. Эти сломают и его столь же легко, без заметного напряжения в тренированных мышцах и автоматических мозгах.
Поэтому он встал, стряхнул с рукава несуществующую соринку и пошел навстречу. Мрачно и предельно уверенно.