Две столицы

Вязовский Алексей

Почиталин развернул свиток и громко начал зачитывать преступления указанных лиц. Чернышов с помощниками обвинялись в измене и передаче врагу сведений, содержащих военную тайну. Ирония была в том, что только благодаря этим сведениям удалось заманить Орлова в ловушку, так что это была скорее заслуга бывшего полковника, а не его вина. Но об этом ему знать было не положено.

Чернышов в свою защиту ничего сказать не мог. Только повалился на колени и стал просить пощады. Рядом с ним так же опустились два его подчиненных и присоединились к мольбам.

Но моего милосердия они не дождались. Предателей следовало казнить. Это был сигнал прочим колеблющимся. Так что по моему знаку их поволокли к виселице и споро вздернули под громкий вздох толпы.

Орловским палачам вменили в вину казнь сорока девяти пленников, в том числе и отрока тринадцати лет отроду. Почиталин громко зачитал выдержку из письма Максимова по результатам вскрытия тел. О том сколько костей было переломано у пленников и какие им при жизни были нанесены увечья. Кроме того, он живописал корабль мертвецов, что соорудили эти упыри.

Народ, слушая обвинение гудел и заводился. Слышались крики: «смерть им», «повесить».

Один из обвиненных гвардейцев, чувствуя уже дыхание смерти, истерично заорал:

— Государь. Не виноваты мы! Мы только выполняли приказ Орлова! Это он, ирод, виноват!

Да. Фраза очень знакомая. Правда из другого времени. И тамошнего главного негодяя по — другому звали. Но нет. Не пощажу. Это тоже сигнал тем, кто надеется прикрыться от меня двоевластием.

— Выполнение преступного приказа не освобождает исполнителя от ответственности — громко произнес я, Почиталин через берестяной рупор продублировал народу — Орлов свое получит сполна. А вас я признаю виновными и повелеваю казнить.

После моих слов, профосов так же оттащили к виселице и, под барабанный бой, вздернули рядом с Чернышовым. Толпа на это отреагировала с еще большим энтузиазмом. Видать художества палачей Орлова всех впечатлили.

Настала кульминация дня. На площадь вывели самого фаворита. Вели его как бешеного зверя. На шее у него был ошейник, с двумя цепями, натянутыми спереди и сзади. Его руки солдаты так же оттягивали в разные стороны. Особой нужды в этом не было, но такую картинку предложил Шешковский, и мне она понравилась. Будет что литераторам и историкам будущего посмаковать — я лишь жалел, то не взял из Нижнего своего штатного живописца. Тот заканчивал картину Взятие Казани.

Почиталин опять развернул свиток и стал зачитывать список прегрешений подсудимого. Там было очень много пунктов. В числе самых безобидных было принуждение к половому рабству, свидетелем чего выступала мещанка Ростоцкая. А большинство обвинений касалось сожженных деревень и повешенных по приказу Орлова крестьян Тульской, Московской, Ярославской и прочих губерний, куда добирались его карательные отряды. Вишенкой на торте было обвинение в покушение на убийство государя императора Петра Федоровича, то бишь меня.

Орлов, медленно закипавший во время перечисления своих грехов, сорвался и заорал:

— Да какой ты царь! Ты кандальник Емелька Пугачев. Нет никакого

царя Петра Федоровича. Я сам собственными руками его придушил в Ропше. Не верьте ему люди православные! Это самозва…

Орлов задохнулся от могучего удара в живот. Ему заломили руки и сунули кляп в рот. Народ зашумел, загудел. Все уставились на меня, ожидая что я отвечу. Я встал с трона и подошел к краю помоста.

— Признание царица доказательств. Этот убийца и насильник только что прилюдно заявил, что покушался на жизнь государя. Он верит в то, что его попытка удалась. Но Господу Богу было угодно отвести его бесовские глаза и спасти мне жизнь. Спасти для того, чтобы дать волю многострадальному народу православному. Делаю ли я то, что Господь мне завещал?

Обратился я к толпе. Люди закричали: «Да. Делаешь»

— Хотите ли вы все жить в свободной державе где все равны в правах и повинностях перед законом?

Толпа ещё громче закричала «Да»

— Хотите ли вы сам управлять своей жизнью? Самим решать кем стать и кем станут ваши дети? Хотите свободы?!?

Народ уже ревел «Да» «Хотим», напирая на оцепление.

— Так признаете вы меня своим государем?

Меня чуть не оглушило от дружного вопля. Кричали все. Горожане, солдаты оцепления, военачальники…

Я посмотрел на Орлова. Он стоял на коленях растянутый цепями и с ненавистью смотрел на меня.

Когда толпа немного утихомирилась, я провозгласил.

— Признаю Гришку Орлова виновным по всем статьям обвинения и приговариваю к четвертованию. Повелеваю здесь и сейчас отделить ему ноги. Руки ему будут отрублены в городе Владимире. А обезглавлен он будет в стольном граде Москве.

Орлов забился в цепях и взвыл. Его потащили на эшафот, где Василий Пестрово легко поигрывал своим любимым топором.

Я прислушался к себе. Нет, ничего не екнуло. Очерствел я в этой эпохе, а может и озверел.

Чтобы привязать Орлова к наклонной скамейке потребовались усилия всех четверых солдат конвоя. Они же и перетянули жгутами ноги приговоренного выше колен. Одну ногу завели за скамью, а вторую натянули веревкой предоставляя палачу фронт работы.

Пестрово наклонился к Орлову, вытащил кляп и крикнул ему в лицо:

— Это тебе за моего отца, тварь!

Потом выпрямился, размахнулся топором и точным сильным ударом отсёк ногу по коленной чашечке. Брызнула кровь, Орлов душераздирающе заорал. Толпа охнула. Сбоку чей — то женский голос закричал: «Нет! Пощадите его!»

Я удивленно посмотрел на кричавшую. Это оказалась та самая фаворитка Орлова, про которую рассказывал Хлопуша — мещанка Ростоцкая. Она поймала мой взгляд и умоляюще протянула руки. Вот и пойми ты женщин! Мне рассказывали, что взял он ее силой в Москве, за долги возлюбленного. А теперь она просит за своего мучителя…

Я отрицательно покачал головой и повернулся к эшафоту.

От боли Орлов потерял сознание и его некоторое время отливали водой. При этом Хлопуша лично погружал культю в кипящую смолу.