Двенадцать поленьев
Шрифт:
Теперь я увидел негодяя в лицо.
Так вот он, палач, рубивший топором Люлько, подсылавший шпионов и диверсантов, продажная шкура...
— Стой, — кричу, — бандит! — и занёс над головой гранату. — Руки вверх!
Но в последнюю минуту подоспел Старый Солдат.
— Повремени-ка, Петруша, с гранатой, — сказал он. — Пусть народ его судит.
Полковника-белогвардейца судили в Москве.
По приговору военного трибунала бандита расстреляли.
А бронепоезд «Красный воин» плечом к плечу с другими частями Красной Армии продолжал громить врагов, пока не была достигнута
Я кончаю рассказ.
Всё это мне напомнила будёновка. Вот она. Старенькая уже, мы вместе с нею состарились.
Я впервые надел её в те далёкие дни, когда, парнишкой, на фронте, вышел из госпиталя.
Подарил мне её на прощание будённовский конник.
Он тоже лежал в госпитале и был очень изранен.
«Мне уже, хлопец, не бывать на фронте, — сказал конник. — Воюй за меня».
Но будёновка была мне велика. Оксана ушила её, сделала впору. Кстати, она ведь жива, тогдашняя девчонка. Теперь она опытный доктор. Живёт в Киеве.
Дорофеича, нашего Старого Солдата, крестьяне пригласили в деревню. Сразу же выбрали председателем сельсовета и говорят, что наш мастер на все руки здорово наладил колхозное хозяйство.
Некоторые другие ребята с бронепоезда тоже ушли в деревню.
Остальные подались на заводы, на шахты, на железную дорогу.
Командир вдруг признался нам, что он школьный учитель.
Но перед тем как уйти в школу, собрал местных ребят, свёл их на могилу Люлько.
С тех пор она всегда убрана цветами.
Заботятся ребята и о других могилах наших бойцов.
Но мы не забываем, что есть ещё у нашего государства враги на свете.
И когда нам, старым бойцам, случается свидеться, запеваем песню, в которой поётся:
Мы — мирные люди,
Но наш бронепоезд
Стоит на запасном пути!
ГОЛОС ЛЕНИНА
В гражданскую войну наша бригада как-то расположилась на отдых. Выдалось время помыться в бане, постираться и как следует выспаться после бессонных боевых ночей и походов.
На ближайшую железнодорожную станцию прибыл политвагон, много дней катившийся от самой Москвы, с попутными поездами. Это была обыкновенная теплушка с тюками центральных газет, брошюр и листовок. Посредине — печурка, на ней — солдатский котелок и чайник. Когда вагон добрался до нашей станции на Украине, от всех его грузов не осталось почти ничего.
Бойцы, приехавшие на тачанке за литературой, очень огорчились и принялись совестить сопровождающего вагон.
— Эх ты, кочерыжка капустная! Распустил всё по тылам — а к нам, в боевую бригаду, с поскрёбышами!
Сопровождающий —
Трудно описать ликование в бригаде, когда тачанка на взмыленных конях прикатила со станции и ездовой закричал с облучка:
— Ура, товарищй! Пластинка... Речь Ленина!
А второй, сидевший в тачанке, обхватив руками и ногами ворох литературы, которую трепал ветер, вскочил и помахал над головой пакетом:
— Вот она! Вот она!
В политотделе был граммофон — ящик с горластой трубой, похожей на медный контрабас в духовом оркестре. В ту пору и граммофоны попадались не так уж часто. Раздобыли один на бригаду, да и тот был теперь чиненый-перечиненый. Ему ведь тоже доставалось в боях. На трубе пестрели заплаты, поставленные бригадными кузнецами. Эти ребята ловко ковали лошадей, но нельзя сказать, чтобы столь же удачно «подковали» граммофонную трубу. Она дребезжала и искажала звуки.
В этот день все учебные занятия в бригаде прошли образцово. Сами бойцы пустили слух, что тот, кто не постарается в стрельбе или на тактических занятиях в поле, пусть и не помышляет услышать голос Ильича.
В бригаде было едва ли меньше тысячи штыков и сабель. Городок небольшой, подходящего помещения, конечно, не нашлось, и бойцы собрались на лугу. Сколотили помост для граммофона, а сами сели в несколько рядов полукольцом.
Собрание было торжественным. Вынесли знамя. Комиссар сказал речь о мировом империализме. Потом помост покрыли кумачом и на нём водрузили граммофон.
Но куда повернуть трубу?
— К нам, в нашу сторону! — закричали сотни людей с фланга.
— Нет, сюда поворачивай, сюда! — кричали с другой стороны. — Они и так услышат. К ним ветерок!
— Не замай, не трогай! Правильно стоит! — Это были голоса из центра.
Устанавливающие граммофон бойцы растерянно поглядели на комиссара. Комиссар поднял руку, но этого оказалось недостаточно, чтобы водворить спокойствие. Тогда он снял трубу с ящика и прокричал в неё, как капитан с борта корабля:
— Товарищи, хватит спорить! Постыдились бы в такой торжественный момент. Объявляю: пластинку прокрутим несколько раз, с прямой наводкой трубы на все подразделения. Ясно?
Гул одобрения, все смолкли и, как на чудо, глядели в жерло граммофона.
И вот она, наконец, речь Ленина!
Ильич говорит из Кремля... За тысячи вёрст — а вот как слышно: будто сам здесь, в кругу бойцов, будто думам солдатским внимает и тут же, в этой самой речи, и отвечает на них...
«Капиталисты Англии, Франции и Америки, — голос из трубы отчеканивал каждое слово, — помогают деньгами и военными припасами русским помещикам... желая восстановить власть царя, власть помещиков, власть капиталистов. Нет. Этому не бывать. Красная Армия сильна тем, что сознательно и единодушно идёт в бой за крестьянскую землю, за власть рабочих и крестьян, за Советскую власть. Красная Армия непобедима».