Дверь № 3
Шрифт:
Я повернулся и медленно поплыл по коридору, как воздушный шарик, сам не зная куда.
– Эй! – послышался голос за спиной. Опять этот двойник. Я не стал оглядываться.
– Эй, стой! – Он бежал за мной. Догнав, схватил – не спрашивайте как – и поднес к лицу, вглядываясь в меня, словно гадалка в хрустальный шар. – Джон! Джон!
– Чего надо? – раздраженно бросил я.
– Прекрати немедленно! Ты ведешь себя как холок!
– О чем ты? – вздохнул я. – Оставь меня в покое.
– Хватит! – крикнул он.
– Что тебе
– Только выслушай меня, и все! Пожалуйста!
– Ладно, – вздохнул я.
– Пойдем со мной.
Двойник отпустил меня, прошел несколько шагов и раздвинул стену. Там оказалась крошечная комната снов, такой же куполообразной формы, как и все остальные. Сел, скрестив ноги, прямо на пол и подождал меня. Я остановился перед ним.
– Глупый сон, – вяло проговорил я. – Надоело все…
– Прекрати! – заорал он во весь голос.
– Ты выиграл, подонок! Все кончено, чего тебе еще паю?
– Вот так-то лучше, – улыбнулся двойник. – Я уж думал, ты совсем никакой. – Он огляделся. – Здесь трудно. Приходится все время бороться. Это как сонная болезнь. Я всего месяц здесь, а все еще не привык… Эй!
– Что? – встрепенулся я.
– Следи за собой, а то заснешь, и тогда все пропало!
Я горько рассмеялся. Мне вспомнились университетские сессии, когда мы готовились к экзаменам ночи напролет, засыпая друг друга вопросами. Мой приятель Тимоти, здоровенный бугай из Гросс-Пойнта, то и дело прикладывался к бутылочке, а я не мог. Меня все время клонило ко сну, и…
– Эй!!!
В дверную щель просунулась голова холока, но мой двойник что-то сердито прорычал, и тот исчез.
– Боже мой! Они как официанты – никак не могут оставить в покое. – Он повернулся ко мне. – Джон, я хочу, чтобы ты выслушал меня очень внимательно!
– Зачем? Это ведь только сон.
– Да, сон! Только если не выслушаешь, это будет твой последний сон.
Я вздохнул.
– Покурить бы…
– Понимаю, – сочувственно кивнул он. – Я бы полмира отдал за пачку «Салема».
– У меня вопрос… – начал я.
– Да?
– Если все уже закончилось, то к чему тебе было предупреждать Хогана и спасать меня в отеле?
Он улыбнулся.
– Я этого еще не делал. Сделаю или нет, зависит оттого, как ты ответишь на мой вопрос. Трудный вопрос, не спеши отвечать. Думай сколько угодно.
– Ну?
– Ты меня любишь?
– О боже… – До чего же идиотский сон.
– Вопрос не так глуп, как кажется.
Мне хотелось послать его к черту. С другой стороны, кому, как не мне, разгадывать подобные головоломки. Люблю ли я сам себя? М-да…
– Не знаю, – протянул я.
– Зато я знаю, – кивнул он. – Не любишь. Ты никогда не любил себя, потому что разочаровал первого человека в своей жизни, который тебя любил. А потом так себя и не простил.
– Мать? – рассмеялся я. – Еще чего! Это она так и не простила меня!
– Неправда! Она извинилась. Тогда, в больнице, помнишь?
Египетская
– Так вот что она имела в виду? То, что держала все это в себе так долго?
– Да. И не только.
Я вздрогнул, вспомнив про колодец.
– Как может мать творить такое с собственным ребенком? Зачем?
Он опустил голову.
– Она была больна.
– Я… я никогда об этом не вспоминал.
– Тем не менее оно осталось в тебе на всю жизнь и сделало тебя тем, кто ты есть. А вот я…
– Что?
– Я все помнил. Я и есть все то, о чем ты забыл, та жизнь, о которой ты не помнишь. И я знаю, как тому ребенку удалось пережить то, что случилось у колодца. Только таким способом он смог переварить тот ужас, боль и ощущение предательства со стороны самого любимого человека. Он обвинил во всем себя.
– Брось! Мне было всего пять лет.
– Так часто бывает, ты же сам знаешь, Джон. «Магическое мышление» – классический случай. «Если я буду хорошим, то никогда больше не испытаю такого, и меня будут любить». Сделка в своем роде.
Ничего подобного я не помнил, но чувствовал, что он прав.
– Наверное, тогда и началось мое обращение к церкви… Он печально кивнул.
– Ты поставил себя в очень жесткие рамки и нашел, на ком это выместить.
– На Хогане…
– Правильно. На ком же еще? Он не мог дать сдачи. Для всех ты был чуть ли не святым, а к нему поворачивался обратной стороной.
– Паршиво.
– Ага. Но для всех остальных ты старался выглядеть почти совершенством – единственный способ оправдать свою жизнь для человека, убежденного в собственной никчемности. Потом, уже перестав быть идеальным сыном и идеальным семинаристом, ты натянул на себя маску идеального доктора. Человека, помогающего другим. Потому что себя самого всегда считал неудачником. – Двойник улыбнулся. – Ты и есть неудачник – как и всякий перфекционист.
– Э-э, нет! Прежде чем так меня называть, вспомни мой кабинет!
– Подсознательный протест, не более того, – пожал он плечами. – И опаздываешь ты постоянно тоже поэтому. – Я смутился, потому что как раз собирался сказать про опоздания. – Помнишь, как тебя раздражало самодовольство Стюарта?
– Да.
– Психологическая проекция. То, что ты не хочешь признать в себе, ты осуждаешь и других. И по той же самой причине ты так стараешься убедить клиентов, что они могут быть любимы. Это и есть твой дар. Потому что ты сам слишком хорошо знаешь, что значит быть нелюбимым и пытаться сделать невозможное, чтобы заслужить любовь. В глубине души ты надеешься, что, помогая другим, ты излечишь самого себя. Но так не бывает, ты сам знаешь. Ты должен слезть с крючка, Джон. Надо простить себя. И полюбить.