Дверь обратно
Шрифт:
— Ничего не знаю, — подумав, ответила я. Вряд ли он спрашивал про Большой Взрыв, в результате чего появилась Галактика и наша Земля. Да и про семь дней, за которые Бог создал мир, не расскажешь. — А зачем это мне?
— Значит, с самого начала придется, — задумчиво пробормотал камень, — а знать прошлое необходимо, моя органическая сестрица, без знаний прошлого нет будущего. Народ же, забывший о своих истоках, подобен сироте горемычной.
И начал он мне вещать историю Руси, начиная с момента Сотворения мира. В это же время поверхность камня подернулась туманом, а потом
— В начале начал мир был тьмой, а тьма была миром, — поверхность камня оставалась непроглядно черной, — пока Всевышний не подарил миру золотое Яйцо, — среди мрака проступило что-то нестерпимо яркое и впрямь имеющее форму яйца. — В сверкающей темнице томился Родитель всего сущего, который так и назывался — Род. И по сей день бы он в своем узилище сидел, если б не появилась в его сердце Любовь. Любовь была так велика, что ей тесно стало внутри Рода, и родилась она, и разлетелось Яйцо на неисчислимое количество осколков. — Яйцо на изображении взорвалось, и миллиарды сверкающих искр заполнили всю поверхность камня. Между прочим, большой галактический взрыв и получился!
Дальше Знай-камень поведал о появлении Солнца, Земли, звезд, при этом картинки менялись согласно продвижению рассказа. Потом пошли сказания о рождении Богов. Уж не знаю, как бы я это запомнила, если б просто слушала, но с таким видеорядом новые факты прочно находили свое место в моей голове. Вот это урок истории! Вот это я понимаю! Мне казалось, что урок только начался, а камень уже со мной прощается.
— А откуда ты, Знай-камень, это все знаешь?
— Детка, да мы, кремниевые организмы, были самыми первыми появившимися во Вселенной существами. Живем мы долго, да и на память не жалуемся. Вся земля пронизана моими сородичами. Поэтому и информация до нас доходит всякая. Жаль только, живых и думающих кремниевцев с каждым тысячелетием становится все меньше и меньше. Землю-матушку теперь покрывают, в большинстве своем, наши останки.
Под впечатлением такого первого урока, я потянулась за всеми на выход. Мы спустились вниз, но, против ожидания, идти никуда не пришлось. Тут же, уцепившись за соседние корни, мы поднялись опять наверх и вот теперь-то оказались в лесу! Но это, опять же, не была Роща Атея. На этот раз мы очутились в сосновом бору. Высокие, стройные лесные красавицы-сосны, наполненные ярким солнечным светом, тянулись в небо. Янтарный смолянистый запах наполнял расширившиеся легкие лечебными ароматами. Прозрачный, звенящий сосновый воздух окутывал со всех сторон.
— Это не Гиперборея? — спросила я у стоящей рядом Рисы.
— Почему?
— Так солнце есть, — я кивнула на небо.
— Здесь всегда солнце, — задумчиво произнесла урисница и села на ближайший пенек.
— А что сейчас за урок будет? — не отставала я.
— Тварьский Язык.
— Татарский? — не расслышала я.
— Тварьский, — по слогам повторила она.
Что за язык такой, я спросить не успела, так как появился учитель. Я замерла в восхищении. Юноша,
— Он человек? — спросила я у Рисы.
— Альв, — шепнула мне в ответ та.
Понятно. Тот самый родственник гмуров. И, скорее всего, тот, кого в моем мире эльфом называют. Ну так-то и на слух слова похожи: «альв», «эльф»… Уж какие там у него уши, сказать не берусь, так как волосы, перехваченные на лбу простым кожаным ремешком, эту часть тела прикрывали.
— У нас новенькая, — пропел альв. Кстати, я заметила, что в Гиперборее больше пели, чем говорили. — Как зовут тебя, прекрасное дитя?
— Стефания, — недовольно поморщившись на «прекрасное дитя», ответила я.
— Вот и хорошо, — непонятно чему обрадовался наш учитель, — а я — Лесеслав. И как раз сегодня мы начинаем изучать язык земноводных.
Он взял холщовый мешочек, прошелся по всем пенькам и выдал каждому ученику по жабе. Большой такой бородавчатой жабе с желтой полосой на брюхе.
— Так, а теперь расслабили срединное ухо и заставили вибрировать барабанную перепонку. Минут десять, я думаю, хватит.
Пес их забери с их заморочками! Вот и что делать прикажете? Вспомнив про адский напиток, я достала бурдючок и хлебанула из него. От отвращения меня аж передернуло. Ну почему всякие нужные напитки не могут быть по вкусу как малиновый сироп? Подождала немного и посмотрела по сторонам, но изменений не заметила никаких. Глянула на жабу, та сидела и молча пучила на меня глаза. Ну правильно, насколько я знаю, жабы — ночные животные, чего ей средь бела дня разговоры разговаривать? Наконец господин прекрасный педагог обратил на меня внимание. Подошел, остановился, грациозно покачиваясь с пятки на носок.
— Не получается?
— Вообще не понимаю, о чем речь!
Он снял с шеи какое-то розоватое стеклышко в оправе из зеленого металла и направил мне в глаза. Профессор Боткин,[34] твою мать! Потом он подавил мне пальцами на загривок. Когда и это, похоже, не помогло, достал из-за пояса маленькую дудочку. Да… уж лучше бы сплясал, с такими-то ногами! Глядя мне прямо в глаза, он заиграл на редкость унылую мелодию. И то правда, причин для веселья не было. Вдруг у меня невыносимо зачесалось в ухе, и я, наплевав на нормы приличия, сунула туда мизинец. Удовлетворенно кивнув, товарищ дудочник убрал инструмент обратно.
— А теперь, Стехвания, сосредоточься на внутренних ощущениях, — он так и сказал «Стехвания», — почувствуй путь, по которому зуд движется.
Неожиданно путь этот я ощутила очень даже легко, просто как воочию увидела раковину уха и ведущий в глубь головы проход. Мизинец опять потянулся к уху.
— Нет-нет, — быстро сказал Лесеслав, — не пальцем. Попробуй внутренней вибрацией убрать зуд.
— Как?
— Потряси стенками прохода.
Вот вы говорите, глупость, — а у меня получилось! Кожа внутри уха взяла и встряхнулась, как собака после купания в речке. Зуд в этом месте тут же прошел и сместился еще глубже.