Дверь в никуда
Шрифт:
Не встречаясь со Стивом, она ощущала всем сердцем, как нужен ей этот человек, как он близок ей. Но встретив его, Энни старалась вести себя с ним холодно и любезно-равнодушно. Эта раздвоенность тяжело ей давалась, тем более, что оба понимали наигранность такого поведения. Случайно встретившись в холле, они беседовали о книгах, о том, как идет выздоровление, о содержании дневных газет, но эта искусственная дистанция, которую с таким трудом старалась удерживать Энни, ничего не изменяла в ее подлинном отношении к этому человеку. Иногда Энни казалось, что такие случайные разговоры являются только
Однажды утром Энни сидела в своем кресле рядом с кроватью и читала. По совету медсестры Мартин привез жене кое-какую одежду и сейчас на ней были ее домашние юбка и свитер. Своя одежда казалась немного странной, широкой и неудобной, в особенности в сочетании со шлепанцами на ногах.
Было еще очень рано, и поэтому Энни удивилась, когда подняв от чтения глаза, увидела, как в палату медленно входит ее мать. Острые углы суставов резко выделялись под сухой старческой кожей на руках, когда старушка опиралась на палочку. Энни встала, подошла к матери и обняла ее за плечи.
– Что такое, мама? Что-нибудь случилось? – встревожено спросила она.
– Ничего особенного, просто твой отец куда-то с утра пораньше поехал по делам и по пути высадил меня здесь. А ваша заведующая была настолько любезна, что позволила мне войти к тебе. Вот я и пришла.
Энни увидела, что ее мать гордится собой. Эта небольшая самостоятельная прогулка от входа в госпиталь до палаты, где лежала дочь, была для нее настоящей победой. Две женщины пожилая и молодая, улыбнувшись друг другу, и слабый огонек надежды затеплился в душе Энни. Может быть, в конце концов, матери тоже станет лучше и она поправится.
– Спасибо, что пришла, – Энни снова обняла ее худые старческие плечи – Садись в это кресло, Тибби.
Вообще-то настоящее имя матери было Элиция, но с детских лет ее все звали Тибби. А теперь и внуки, Томас и Бенджи, тоже так и звали.
– Это лучше, чем звать ее бабушкой, – однажды сказал Томас. – Похоже на что-то маленькое, пушистое.
Тибби с ним согласилась. Она очень любила своих внуков, но, к сожалению, в последнее время, встретившись с ними, уже через несколько минут чувствовала усталость. Сейчас она быстро утомлялась, а раньше, до своей болезни, Тибби часто забирала детей на целый день, и они, обсудив предварительно свой маршрут и набив провизией корзинки, отправлялись на пикник куда-нибудь за город.
– Какая ты все-таки молодец, что прорвалась ко мне! – сказала Энни. – Тут сейчас такие строгие правила.
Тибби устало и с наслаждением опустилась в предложенное ей кресло.
– Попробовали бы они вернуть меня назад. Я тоже решила обосноваться тут. Давно хотела с тобой повидаться, а тут, кстати, врачи сказали, что мне необходимо лечь куда-нибудь на обследование. «Отдохнуть», – так они назвали.
Слабенький лучик надежды сразу угас в сердце Энни, и впереди опять грозным призраком возник мрак безысходности. Она почувствовала, как от бессилия что-либо изменить в ней разгорается гнев.
– Почему никто из вас мне и слова не сказал, что тебя положили в больницу?
– Нечего тут говорить, дорогая моя! Джим со мной согласен – это просто отдых.
– Конечно, – потерев онемевшие кисти рук, сказала Энни – тебе это пойдет на пользу.
Тибби
– Сколько она еще протянет? – с тревогой подумала Энни. Радость матери по поводу самостоятельного путешествия до дверей палаты представилась ей в новом, более жутком свете.
Тибби опустилась в кресло, глядя на дочь.
– А ты хорошо выглядишь в своей домашней одежде. Я рада. А как твои волосы?
Мать входила в роль жизнерадостного больного, которую готовила для них, кто будет ее навещать.
Энни как-то очень легко приняла ее игру, но теперь она слишком ясно видела, что скрывается за вынужденной улыбкой Тибби. Ее ответная реплика прозвучала почти бессердечно:
– Я обрежу волосы, когда вернусь домой. Теперь уже скоро, мне обещали доктора.
Она вернется домой почти совсем здоровой, и все силы возвратятся к ней. А Тибби уже никогда не выздоровеет. Энни вспомнила, как они со Стивом говорили об этом, когда держали друг друга за руки и всматривались в окружающий их мрак. Она спросила испытывает ли мать чувство гнева перед лицом неизбежной смерти, сожаление оттого, что приходится все оставлять незавершенным.
– Нет, – говорил Стив. – Твоя мать увидела, как ты стала взрослой, она увидела своих внучат.
Энни села рядом с матерью и взяла ее сухонькую ручку. Ее переполняло острое желание быть как можно ближе с Тибби, все это время, что им еще осталось провести вместе, окружить ее теплом и заботой, любовью…
– Тибби, что говорят доктора? Скажи честно.
– Что ты быстро поправляешься – ее улыбка была яркой и широкой.
– Ты же понимаешь, что я не себя имею в виду. Что за отдых? Сколько времени ты тут проведешь?
Внезапно Энни уловила в своем голосе требовательные, негодующие нотки, так знакомые ей у Томаса и Бенджи, словно она собиралась сказать матери: «Ты моя, ты не имеешь права оставлять меня, ты мне нужна и ты мне принадлежишь».
Тибби пожала плечами и мягко ответила:
– Видишь, милая, моя болезнь тебе известна, – она не излечивается. Нельзя предположить, как она будет развиваться. Врачи делают все, что в их силах, и сказали мне, что знают сами. Они, правда, не хотели, но я их заставила рассказать. Никому же не хочется, чтобы его обманывали в самом главном и последнем вопросе, не так ли? Доктора считают, что небольшой курс лечения принесет пользу. Да и твой отец немного отдыхает, ему, бедному, со мной теперь нелегко.
– Я должна была бы помогать, – печально произнесла Энни.
Мать удивила ее своим смехом.
– Ну и чтобы ты могла делать?
– Помогла бы папе по дому, следила за порядком или что-нибудь в этом роде…
– Деточка моя, это тебя-то приглашать прибираться в МОЕМ Доме! – Теперь настал черед Энни смеяться. Она увидела сверкающую чистотой опрятную комнату матери, а в контрасте с ней заваленный семейными пожитками и бельем их собственный дом. Энни, как ни странно, была более чем равнодушна к домашнему порядку и это уже даже перестало быть поводом для шутки. Она ответила: