Двое
Шрифт:
– Я не пытаюсь ее заменить, – это я говорила сотни раз в месяцы после того как познакомилась с Марком и влюбилась в него.
– Я это знаю, но ты заменишь, потому что мальчики тебя полюбят и забудут ее. Они совсем маленькие. Это к лучшему.
– Почему ты так уверена? – Я имею в виду, что мальчики сохранят – или нет – воспоминания о матери, но Фиона неправильно меня понимает.
– Что жизни после смерти не существует? Ну, это сказка, не так ли? В этом нет смысла. То есть, что случится, когда вы с Марком умрете, если Фрэнсис уже наверху придерживает для него место? Вы что, устроите уютный тройничок? Я не думаю, что m'enage `a trois [3] это в твоем стиле.
3
Менаж
Она права, конечно же; в историях о загробной жизни нет смысла. Как нет смысла и в том, что бог наказывает меня за решение выйти замуж в саду, чтобы уберечь чувства мальчиков. Если он мстительный бог, он может преследовать убийц, террористов и педофилов. И насколько я поняла – из новостей, Интернета – эти люди частенько остаются безнаказанными.
– Слушай, Ли, извини. Я ничего такого не имела в виду. Это же лучший день твоей жизни. Ты получила семью, которую всегда хотела, которую думала, что не получишь.
Она права. Не о чем беспокоиться. С этого момента все будет хорошо. У меня есть семья. Это чудо. Я прекращаю даже заигрывать с мыслью, что Бог существует. Или о везучих и невезучих людях, скованных судьбой и предопределенностью. Я решаю сама прокладывать свой путь.
Марк разговаривает с группой друзей. Он смеется над их словами, но я чувствую, что, разговаривая с ними, он ищет меня глазами. Проверяет, в порядке ли я, не одна ли, не расстроила ли меня мать, не вывела ли меня из себя свадебная логистика. Перед свадьбой я призналась, что беспокоюсь о всех этих вещах. Мы встречаемся взглядами, он улыбается мне. Это теплая, честная, открытая улыбка. Я улыбаюсь в ответ, он посылает мне воздушный поцелуй. Я притворяюсь, что поймала его. Мы смеемся. Потом мы снова оглядываемся. Проходясь взглядами, как лучами маяка. Мы одновременно замечаем мальчиков, сидящих за столом с кексиками, с лицами, измазанными кремом и удовольствием. Мы все проживаем идеальный день. Мы проложим путь как одна семья и он будет чудесным.
Марк
Четверг, 19-е марта, 2020
– Где мама?
– Не знаю.
Себ смотрит на своего отца, излучая недовольство его ответом.
– Почему она не звонила на этой неделе?
– Наверное, она очень занята. – нечестный выпад, укор в сторону жены, ранящий ребенка, но Марк злится на нее, поэтому ему все равно.
– Она обычно возвращается домой к этому времени, – отмечает Себ. Он звучит обеспокоенно. Очевидно, не знает, как продолжить. – Мне нужно, чтобы она проверила мое домашнее задание по французскому.
– Я его проверю.
Себа это не впечатляет. Они оба понимают, что Марк мало знает о сопряжении неправильных глаголов, вероятно, даже меньше, чем сам Себ, а Себ внизу рейтинга по языкам.
– Да не надо, – бормочет он и медленно выходит из кухни. Он не доел завтрак, но Марк не утруждается кричать на него, настаивать, чтобы он вернулся к столу. В нем осталось мало сил для ссор, а те, что еще есть, он хранит для Ли.
Оли не спрашивает, где его мать, но он то и дело поглядывает на кухонные часы. Двадцать пять минут девятого. Обоим мальчикам пора в школу. Они опоздают. Обычно Ли возвращается как раз до восьми, иногда, если поезда опаздывают, она врывается в дверь в пять минут девятого. Ночной поезд прибывает в 7:07 утра. Ли всегда выбирается из него, как только он останавливается на Юстон. Спешит вернуться домой и увидеть мальчиков перед школой, пусть даже на несколько минут. Она всегда звонит, если поезд опаздывает. Всегда. Она помешана на планировании и расписании. Она всегда говорит им, что ее успех в качестве бизнес-консультанта основан на ее управлении своим временем, что она не позволяет себе бездельничать ни секунды, максимизирует все свободное время, и т. д., и т. п. Они часто подшучивают над ее слегка бескомпомиссным подходом, но они все неохотно принимают, что структура, привносимая ею в их жизни, в основном
Ее отсутствие – это однозначно странно. И то, что она не звонила всю неделю. Марку стоило знать, что от мальчиков нельзя вечно отмахиваться, говоря о ее бесконечных встречах, разрядившемся телефоне, что, может, она его потеряла.
– Почему она тогда просто не воспользовалась телефоном в отеле? – спросил Себ.
– Может, она забыла наши номера.
– Что, все? Даже домашний? – презрительно спросил Себ. Ему было двенадцать, не шесть.
Ни один из них не связывался с ней с утра понедельника. Она всегда работает с понедельника по четверг, но обычно она звонит им по несколько раз за день, пишет более-менее постоянно. Присылает напоминания о том, что оставила им в морозилке, в каком порядке есть домашние блюда, и сколько их нужно разогревать. Она могла написать время начала футбольной тренировки или о родительском разрешении на что-нибудь, на которое нужно ответить. Оли, в частности, часто говорит, что ее удаленный микроменеджмент его раздражает. Марк подозревает, что, как и распределение времени, беспокойство Ли тоже втайне ценится. Часто она присылает просто: «Привет, надеюсь, у тебя был хороший день.» «Привет, как прошел тест по математике?!!» «Привет, думаю о тебе.»
На этой неделе никто не получил ни единого сообщения.
– Я не пойду в школу, пап, – говорит Оли. – Думаю, тебе нужно вызвать полицию.
По дому разносится звук дверного звонка, всем кажется, что он громче, чем когда бы то ни было. Он сотрясает стены, растаптывает тишину, в которой они мариновались.
– Это она? – кричит Оли с верхней площадки лестницы.
– Я так не думаю. С чего бы ей звонить в дверь? У нее есть ключ. – И все же сердцебиение Марка на долю секунды учащается, потому что ему бы этого хотелось. Очень сильно. Где-то глубоко в душе он ощущает что-то более могущественное, чем здравый смысл, сочетание тоски и сожаления. Он жаждет, чтобы это была она, но знает, что это не так. Этого не может быть. Это было бы чудом. Он хочет чуда, но проблема в том, что он в них не верит.
Оли, как иногда угрюмый почти шестнадцатилетний парень, проводящий много времени в попытках убедить родителей, что его не заботит ничего, кроме видеоигр и недозволенного алкоголя – и что родители его заботят меньше всего – очевидно взволнован, несомненно очень переживает. Этот факт не скрыть, сколько бы он ни пожимал плечами и не потряхивал волосами. Оба мальчика отказались идти в школу. Себ разразился слезами и сказал, что если отец не позвонит в полицию, то он сделает это сам.
– Давайте просто посмотрим, а?
– Посмотрим на что? – возмутился Себ. – Ее здесь нет! В этом и суть!
Марк подождал до десяти, а потом, когда его звонки Ли остались без ответа и они не получили от нее известий, когда в новостях не было ничего, объясняющего серьезную задержку поезда или метро, Марк наконец-то вызвал полицию.
Дверной звонок выманил мальчиков из своих комнат. Они топчутся на вершине лестницы, а Марк внизу. Каких-то несколько метров, но в тот момент они кажутся непреодолимой пропастью. Непроходимой. Чересчур. Марк знает, что должен сказать что-нибудь успокаивающее. Он не может ничего придумать, поэтому просто грубо бормочет: – Я думал, вы делаете домашние задания.
– Не смог сконцентрироваться, – говорит Оли.
– У меня их нет, – отвечает Себ.
– Идите и займите себя чем-то.
Марк обладает неприятной склонностью казаться немного вспыльчивым, когда нервничает. Если бы Ли была здесь, она бы сдержанно положила руку ему на предплечье, ненавязчиво напоминая помягче относиться к мальчикам. Ее большие карие глаза молча взмолились бы о терпении. Они тоже напуганы.
Но ее здесь нет. В этом и проблема.
Оли что-то бормочет, Марк не разбирает точных слов, но улавливает суть. Разочарование, неодобрение. Страх. Мальчики плетутся обратно в свои комнаты – ненавидя неопределенность, что выглядит как ненависть к их отцу. Под весом всего этого у Марка прогибается спина. Он хочет согнуть колени, повалиться на пол, но ему нужно выпрямиться. Какое впечатление это оставит полиции, если они обнаружат его распластавшимся и рыдающим?