Двое
Шрифт:
Мы услышали гул мотора, шипение шин, разбрызгивающих мелкие лужи, и, раньше чем мы успели что-нибудь предпринять, из-за поворота выскочил грузовик. Я увидел немецких солдат, едущих стоя; все их лица были обращены прямо к нам.
Я рванулся в сторону леса, было нестерпимо стоять в ярко-синем летном комбинезоне на виду у шестерых немцев — местные жители в комбинезонах не ходят. Но Катерина Ивановна взяла меня за руку.
— Поздно, — сказала она.
Я остановился. Я сам понимал, что поздно. Уверенный, что пришел конец, я остановился рядом с Катериной
Катерина Ивановна засунула руку за пазуху и вытащила гранату Ф-1. Руку с гранатой отвела за спину. Я вспомнил, что у нее есть и вторая граната.
— Дай мне гранату, — сказал я.
Она искоса посмотрела на меня снизу вверх светлыми, отражающими небо и солнце глазами.
— Ты мне не веришь, — сказал я. — Ты не смеешь мне не верить.
— Я тебе верю, — ответила она.
Но и не подумала дать мне гранату.
Она мне верила, но полагала, что я не в состоянии толково распорядиться оружием. И неожиданно для себя я пришел в бешенство.
— Дай гранату! — с яростью сказал я.
Она опять искоса взглянула на меня светлыми глазами, быстро порылась за пазухой и всунула мне в руку гранату.
Грузовик катился, увеличиваясь, потряхивая кузовом. Я ждал его не двигаясь, не мигая, чувствуя, как кровь стучит у меня в висках. Осталось всего несколько секунд.
И вдруг, метрах в пятидесяти от нас, он остановился, резко затормозил. Солдаты попрыгали на дорогу. Я ждал не этого и потерялся.
А они между тем подошли к покосившемуся телеграфному столбу. Движения их были неторопливы, я слышал спокойные голоса. Столб держался только потому, что запутался верхушкой в ветвях сосны. Провода были порваны. Солдаты навалились на столб и принялись подымать его, звеня проводами. Это были связисты, починявшие линию.
Они видели нас, они не могли нас не видеть, но смотрели на нас равнодушно, как на снег и на сосны.
Катерина Ивановна легонько толкнула меня и лениво пошла в лес по другую сторону дороги. Я пошел за нею еще ленивее. Потом мы побежали.
А гранату я ей не отдал. Я спрятал гранату себе в карман.
14
Нас опять охватило такое возбуждение, что мы забыли об усталости и шли очень быстро. Здесь, ближе к морю, лес был редок, с большими порубками, нам то и дело приходилось перелезать через канавы, через плетни, обходить поселки. Когда-то это был довольно населенный край, но сейчас он словно вымер. Поселки стояли пустые. Только раза два заметили мы дымок над крышами. Мы чуть было не наткнулись на женщину, которая тащила хворост из лесу, но вовремя легли, и она нас не видела. День подходил к концу, солнце ползло вниз.
Катерина Ивановна часто оборачивалась и, поджидая, глядела мне в лицо. Ей, кажется, хотелось поговорить. Но сквозь опухшие, заросшие болячками губы ее вырывался один только звук:
— В-в-в…
Она передергивала плечами. Ее бил озноб.
И вдруг впереди мы увидели море.
Мы остановились
Мы решили подождать темноты. Я сел на широкий сосновый пень, и она присела рядом со мной. Она прислонилась ко мне, и я снова почувствовал, как она горяча и как ее трясет.
— В-вот, в-вовсе не холодно, — уговаривала она себя вполголоса. — В-вот, не холодно в-вовсе.
Потом вдруг сказала:
— Я тебе верю, не думай. Я тебе только в первый день не верила. Не сердись. Не сердишься?
— Нет, — сказал я.
— Я тогда на озере нарочно перчатку уронила, чтобы посмотреть, что ты будешь делать, когда останешься один. Если бы ты бросил орден, или стал бы уничтожать документы, или сорвал бы петлицы, я бы тебя убила…
Я ничего не сказал, и она, видимо, подумала, что я рассердился. А ей не хотелось, чтобы я сердился, она словно растаяла — впервые за столько дней.
— А у меня дочка есть, — сказала она. — Третий годок уже. Зовут Тамарочкой.
— Где она? — спросил я.
— В Вологду увезена, у старшей моей сестры.
— А где муж?
— Воюет. Не знаю, жив ли. С осени писем нет.
Мы помолчали.
— А ты женат? — спросила она.
— Был женат очень долго. Разведенный.
И вдруг, неизвестно с какой стати, совершенно неожиданно для себя самого, я рассказал ей всю мою историю, которую никогда никому не рассказывал: как мне изменила жена и как я ее бросил. Катерина Ивановна слушала меня с той внимательной серьезностью, с какой женщины слушают обо всем, что связано с семьей и любовью.
— А она любила тебя, когда ты ее бросил? — спросила она.
— Очень, — сказал я.
— А ты ее любишь?
— Тогда я думал, что ненавижу.
— А сейчас?
Я колебался.
— Не знаю… — сказал я.
— Неправда. Скажи: «я ее люблю!»
— Я ее люблю, — сказал я.
Темнело. Равнина замерзшего моря за вершинами елей стала темно-багровой на закате. Я замолчал, Катерина Ивановна замолчала тоже. Темная, поникшая, она дрожала.
— Ты не можешь идти, — сказал я.
— Могу, — ответила она. — В-вот, не холодно в-во-все…
15
И она пошла.
Было совсем темно, когда мы, хватаясь за стволы деревьев, спустились с крутого откоса и вышли на плоский берег.
Дважды спотыкались мы о телефонные провода, проложенные по снегу. Потом мы упали в окоп, вырытый в полный профиль, в окоп, который, несомненно, часто навещали, потому что он был очищен от снега. Однако в окопе никого не было и никто нас не видел. Падая, мы оба сломали наши колья, и их пришлось бросить. Кое-как, утопая в снегу по грудь, добрались мы до проволочного заграждения, тянувшегося вдоль берега. Оно оказалось почти занесенным снегом, и мы попросту переползли, перекатились через него.