Дворец без царя
Шрифт:
И нога болела довольно сильно. Но ребята словно бы не замечали, и он, уже отчаявшись, все лез и лез по лестнице и съезжал вниз и вниз, уже молча.
Но и ребята уже не были возбуждены и тоже молчали.
И вдруг первый сказал, словно бы через силу:
— Ну, хватит.
Все сразу оживились и заговорили, и снова все стало необычным и радостным…
Когда они выбрались из-под трибун, то увидели, что сильно стемнело. Белое стало серым и сгущалось на глазах. Все стало ощутимо: и позднее время, голод и усталость, и промокшие ноги стыли.
Теперь Зайцев увидел, что и товарищи
— А как же мне дойти до Аптекарского? — спросил Зайцев.
— Дурак, мы и выйдем на Аптекарский, — сказал первый.
— Это нам переть, а тебе прямо домой, — с досадой сказал второй.
— Не знать, где собственная улица! — сказал первый. — Это же надо!
Они шли впереди, а Зайцев хромал сзади. Если сначала идти было еще ничего — боль была только ноющей, тающей, — то теперь это было уже очень тяжело. Он старался не наступать на больную ногу, но это никак не удавалось. Его даже удивляло, что никак не шагнуть только одной, здоровой, ногой. Одной — и снова ею. Вот ведь как странно: одна нога вперед и другая вперед — это уже два шага… А если один шаг и один шаг?.. Все как-то путалось. Он никак не мог понять, почему ему не удается идти одной ногой. Вдруг получилось. Но это было тоже не то. Он подтаскивал больную, а шаг делал здоровой. Это было не то, но так было легче. Так он шел некоторое время, пока не стало так же больно, пока он снова не задумался, как же идти одной ногой. Он вдруг запутался, как же ему идти, бессмысленно передернул ногами, словно желая попасть с кем-то в ногу, — и сделал полный шаг больной ногой.
Когда он очнулся, то стоял около белого дома, который видел вдали еще у трибун. Было совсем темно, и ребят рядом не было. Ничего вроде не болело. Он стоял на одной ноге. Надо было шагнуть, ведь больно не было, но он боялся делать шаг. Он просто не представлял, что сможет его сделать. Вроде бы не знал, как это сделать. Он попытался было перенести тяжесть на больную ногу — вся боль вернулась. Словно бы стало светлее — так это было больно. Как же, как же… подумал он и вдруг понял, что он один. А где же они? Они ведь не могли?.. «Эй! Эй!» закричал он и сам удивился, как жалобно это у него получилось. «Ребята! Послушайте!» — закричал он как можно бодрее, даже весело.
Тут из темноты выплыли две фигуры. Сначала первый, потом второй… У первого было надутое, злое лицо,
— Ну что? Хнычешь? — сказал он.
— Ребята, — сказал Зайцев, и ему показалось, что сказал он удивительно просто и браво, — нога-то что-то того…
— Распустил нюни — смотри прыгают, — сказал первый. — Заплачь мне еще, гогочка…
У второго было жалобное лицо.
— Поздно уже… — вдруг заныл он. — Все из-за тебя…
— Возись тут с тобой, — сказал первый. — Давно были бы дома. — И шепнул что-то на ухо второму.
— Ну, ты так и будешь тут стоять? Мы тебя ждать не намерены.
— Я пойду, пойду. Сейчас пойду, — сказал Зайцев. — Вы только не уходите…
Ну же, нога… Ну шагни. Ну, пожалуйста, подумал он. И вдруг шагнул.
— Давай, давай, — оборачивался первый.
Нога, ну что тебе стоит? Осталось ведь совсем немного. Не подводи меня. Ребят постыдись… Ну же!
Так он шагал, все время одной ногой, больную подтаскивал за собой. Ребята то уходили вперед и исчезали, то он видел их прямо перед собой, ждущих, переминающихся. Когда он подходил вплотную, первый говорил ему что-нибудь:
— Ну, помедленнее не можешь, а?
А второй стучал зубами и ныл:
— Зам-мерз… Попаде-ет…
И они снова уходили вперед.
Когда он опять увидел их перед собой — это была арка. Две большие каменные тумбы стояли с двух сторон, и было светло. Странный фонарь висел под аркой и раскачивался чуть-чуть. Впереди была пустынная улица, и фонари на ней горели через один.
— Ну вот, — сказал первый.
— Ты уже дома, а нам еще идти далеко-о-о, — сказал второй, и жалобное его «о-о» показалось бесконечным.
Зайцев понял, что остается один.
— А как же мне пройти на мою улицу? — сказал он, стараясь как можно спокойней.
— А это и есть твоя улица, — сказал первый.
— Моя?..
— Тьфу, черт!.. Твоя — а то чья же? Аптекарский ведь.
— Да… — сказал Зайцев. — А мой дом?
— Туда, — махнул рукой первый. — Ты тут доберешься… — Это он уже сказал глухо и неясно и еще что-то добавил, совсем уж неразборчиво.
Их не стало. Они перебежали улицу — и вот их нет.
Зайцев обернулся и удивился: белый дом был в двух шагах. Посмотрел на улицу: это Аптекарский проспект? — его он не узнавал. Название показалось ему странным. Почему — Аптекарский? Аптек на нем не было. Может, потому, что на Аптекарском острове? Но остров уж почему — Аптекарский!.. Правда, лекарством тут действительно пахло. Откуда?.. На той стороне темнели дома, окна их не горели. Выше фонарей дома уже сливались с ночью. По его стороне была высокая с капустами решетка, она уходила вдаль и не кончалась, сколько он видел.
Он почувствовал даже облегчение, когда ребята ушли. Теперь он ни от кого не зависит. Он знает дорогу домой, и тут уже недалеко. Он прекрасно доберется сам. Еще и не так поздно. Скажет, что задержали в школе. Сердиться долго они не будут, потому что гости. А он, конечно, не покажет виду. Никто и не заметит, что у него с ногой. Его пошлют спать, и он пойдет сразу же. И ляжет Он будет лежать в своей постели. Ему будет легко и мягко. Будет смотреть на узор обоев. И тогда он уснет. А во сне, как всегда, все пройдет. А завтра он придет домой сразу после школы — никто и не вспомнит…
Вдруг он понял, что по-прежнему стоит на месте. «Что же это я?.. — сказал он себе. — Размечтался. Так я никогда не доберусь. Давно был бы дома. Что ж это я!»
И опять он поймал себя на том, что стоит на месте. Давно уже ругает себя — и стоит.
Ну, пошли… Ну давай, нога. Сделаем это вместе. Я пойду — и ты пойди. Очень тебя прошу…
Первый шаг почти лишил его сознания, но потом, как уже было около белого здания, все прояснилось и почти можно было идти. Во всяком случае, держась за решетку, он делал шаг за шагом.