Двойная игра

Карасимеонов Александр

Я «сделал стойку», как выразился бы наш фотограф Марин. Я принюхивался издалека, пытаясь взять след через многочисленные улицы, площади, дома. Я ощущал запах вздоха. Моя любимая порода собак – ирландский сеттер. Прекрасная охотничья собака. У нее есть нюх. А у меня – номер телефона. Шесть цифр, тропинка в лесу, наверняка ведущая… В сущности, к чему вел меня этот телефонный номер? К тихой полянке, на которой растут грибы?

Час ровно. Секретарша.

Черноглазая девушка лет девятнадцати, не больше, обеспокоенно подняла на меня взгляд. Час назад

она же впустила меня к шефу. Темная челка над теплыми глазами, чуть удлиненными и большими, как капли, готовые скатиться по щекам, пострижена в стиле «сецессион» – по моде двадцатых годов. Девушка нервничала. Опустив голову, она отказалась от предложенной сигареты («На работе не курю» – слабая улыбка, которая тут же исчезла).

– Во время позавчерашнего совещания? Здесь была. Все время. Когда у Конова… у товарища Конова – поправилась она, – совещание, я не отлучаюсь ни на минуту… Да, Борисов выходил где-то в середине совещания выкурить здесь сигарету.

– Не припомните ли еще чего-нибудь, не разговаривал ли он с кем, не звонил ли по телефону?

– Да, звонил.

– Не помните, о чем шел разговор? Очень прошу вас вспомнить все, что сможете…

– Вспомнить нетрудно… Он назначил свидание, больше ничего.

– Вы не слышали, с кем он говорил – с женщиной или мужчиной?

– Не имею привычки подслушивать.

– Но ведь можно по тону определить, с кем человек говорит, с мужчиной или женщиной, особенно если назначает свидание…

Улыбка приоткрыла мелкие крепкие зубы. Девушка выдержала паузу, но не для того, чтобы подумать, а чтобы подчеркнуть деликатность вопроса, на который нужно ответить.

– Кажется, с женщиной.

– Я хочу вас заверить, что в моих вопросах и в ваших ответах нет ничего нескромного. Ведется следствие, и мы с вами должны сделать все возможное для выяснения истины.

Девушка пожала плечами с искренним удивлением:

– Разве Борисов должен отвечать за то, что совершил?

Стоп! Нельзя допустить, чтобы версия о самоубийстве подвергалась сомнению. Сам я могу сомневаться сколько угодно, но другие – нет.

– Нет, конечно, – ответил я. – Еще один вопрос. Не заметили ли вы в поведении Борисова чего-то необычного?

– Нет. Он вел себя как всегда. Мы с ним в хороших отношениях… Хотя, пожалуй, был более задумчив, чем обычно.

Естественно, человек, который через несколько часов повесится, должен выглядеть более задумчивым, чем обычно.

– У него привычка – предлагать мне сигарету, а в тот раз, я это очень хорошо помню, он не предложил. Я, правда, всегда отказываюсь. В рабочее время.

– А в другое случалось? – Что?

– Вы с ним встречались не в рабочее время? Грустная улыбка, быстрый взгляд на меня, кивок – и девушка как-то покорно произнесла:

– Само собой.

Так, значит, само собой. А почему, собственно?

– Мы с его дочерью приятельницы и ровесницы. Не то, чтобы близкие подруги, но иногда встречаемся…

– У вас есть «флэт»?

По возрасту лет десять отделяет меня от нынешней молодежи

с ее жаргоном, но благодаря Неде я не теряю контактов с этой частью общества. Своеобразные (скажем так) взгляды на жизнь позволяют Неде то забегать вперед, то несколько отставать от собственного времени, то есть, выражаясь языком точных наук, можно считать, что ее возраст – двадцать два года плюс-минус пять. Со мной она делит мои размышления и заботы, делает странные заключения о моей профессиональной непригодности. И в то же время посещает вечерне-ночные сборища продолжающих ребячиться сокурсников. Заплети она свои длинные волосы в косички – ее принимали бы за девочку-подростка.

Услышав мой фамильярный вопрос, секретарша должна была или замкнуться в себе, или стать откровенной. Но она лишь удивленно взглянула на меня и ответила спокойно:

– Да, встречаемся у разных знакомых. Два раза собирались у Борисовых, то есть, у его дочери. Один раз он тоже пришел, даже немного посидел. Не знаю, зачем он приходил. Он был один, без пары.

– Наверное, неприлично приходить к дочери с любовницей.

– А что такого? – искренне удивилась секретарша. – Он ухаживал за девушками не старше дочери…

– И вы не считаете, что это некрасиво? Девушка поджала губы.

– Будто вы считаете! К чему такое лицемерие? Если с моей стороны и было какое-то лицемерие, то лишь лицемерие следователя.

– Я знаю, вы меня просто разыгрываете. Не для того же вы сюда пришли, чтобы поучать меня.

Она была, конечно, права. Вопрос к делу не относился, он у меня вырвался под влиянием личных переживаний. Из-за Неды я все время провожу какие-то сравнения.

– Скоро придет ваш шеф?

– Конов?

– Товарищ Конов, – с нажимом поправил я.

Мой нравоучительный тон заставил ее слегка усмехнуться.

– Он придет не раньше трех… – И после некоторого, как мне показалось, колебания добавила: – Он после обеда спит дома.

Я засмеялся.

– Похоже, вы не слишком почтительно относитесь к своему начальнику?

Девушка даже не улыбнулась и очень откровенно посмотрела мне прямо в глаза.

– Ну что ж, тогда я пойду, – добавил я, – но оставлю вам мой телефон.

Секретарша пододвинула мне настольный календарь и я записал на листке свои координаты.

– Очень вас прошу, если вы вспомните или узнаете что-то, имеющее отношение к несчастному случаю, обязательно позвоните.

ГЛАВА III

И все пошло-покатилось по заведенному порядку.

После бесед с сослуживцами – встречи с близкими и дальними родственниками. Трагедия постепенно теряет остроту, привкус неожиданности. Обряд последнего прощания, формальности, которых требует завершение гражданского состояния человека, обязательные извещения о смерти – словом, дела, предусмотренные принятыми в обществе правилами и законами, должны на время скрыть истинную глубину скорби тех, кто по-настоящему любил Ангела Борисова, – его родителей и дочери.