Дядька
Шрифт:
А за дядьку Митрась напрасно переживал. Давно уже не знал Горюнец такого крепкого и глубокого сна, как в последние ночи. Он уже почти позабыл о тех страшных приступах, что прежде терзали его едва ли не каждую ночь. Янка очень надеяться, что и они про него забыли.
Он похорошел с того дня, когда Леська и хлопцы привезли на салазках побитого Митрася с лиловой дулей под глазом. Словно тяжелый камень упал у него с плеч, и они вновь широко развернулись, и он вдруг стал похож на того, прежнего Яся, каким был до солдатчины — ну разве что чуть похудевшим. Лицо его, прежде измученное, землистое от удушья
А в это воскресенье он был несказанно удивлен тем, что смог до конца выстоять всю обедню, ни разу не присев на узкую лавку, предназначенную для стариков и больных. Стоял он хоть и довольно близко к алтарю, но все же с краю, чтобы не беспокоить соседей, если ему все же станет нехорошо и придется сесть.
В неровном пламени свечей ему плохо было видно лицо священника. Да Янка и не смотрел на него — только слушал, задумчиво перебирая в пальцах завитки снятой с головы шапки, его глубокий, хорошо поставленный голос — тот самый голос, что когда-то, в хотел далеком детстве, поверг его в такой трепет, пробудил в юной душе гнетущий страх за будущее мира.
А священник меж тем поглядывал в его сторону с опасливым недоверием. Отец Лаврентий тоже не забыл того давнего разговора, когда примчался к нему ошалелый от страха белоголовый мальчишка с широко раскрытыми ярко-синими глазами, пытливыми и при этом бестолковыми. Ишь ты какой: конца света ему, видите ли, не захотелось, мироздание Божье его не устроило… Однако потом отец Лаврентий невольно ежился всякий раз, когда встречал настороженный, почти враждебный взгляд этого мальчишки. У него на глазах мальчишка вырос, превратился в русоволосого стройного юношу почти в сажень ростом, но так и не изгладилась та застарелая настороженность из его зорких очей. Отец Лаврентий вздохнул с облегчением, когда Янка вытянул черный жребий и ушел в солдаты. Не думал священник, что когда-нибудь увидит его опять, однако вот же он — воротился летом, и с тех пор вновь каждое воскресенье видит отец Лаврентий его недоверчивые глаза, в которых сквозит молчаливая насмешка.
Вот уж, право, кто в огне не горит и в воде не тонет! Годы, проведенные на чужбине, подорвали его здоровье и сломали судьбу, а вот глаза прежними остались, и с тем же молчаливым недоверием смотрит он ими на отца Лаврентия, порой насмешливо кивая в такт его словам. Так и не научился, глянь-ка, очи долу клонить! И откуда они только берутся — такие?..
Но кому, впрочем, какое было дело до недовольного священника?
На выходе из церкви Янка очутился бок о бок с семейством Галичей.
— Да тебя, Ясю, и не узнать нынче! — певуче проговорила Тэкля. — Повеселел, похорошел, ровно переродился!
— Да что вы, тетечку, дважды на свет не родятся! — смутился Янка.
— Неспроста, видать, Катерина на тебя загляделась!
— Ой, тетечку, и не говорите! Не знаю, право, куда от нее и деваться…
Катерина уже давно была для него больным местом. И почему они так липнут к нему, все эти молодки, ровно мухи к меду? Ну, добро бы еще Настя — та баба одинокая, бездольная; а у этой — и муж есть, и дочка
Митрась не ошибся в своих подозрениях: Катерина и в самом деле на Горюнца положила глаз. Он, конечно, был далеко не первым, на кого она обратила внимание, однако здесь был случай особый. То, что Янка ее чарам не поддавался, лишь пуще распаляло ее желание. Преследовала она его, правда, не постоянно, а как бы наплывами: после очередной неудачи на какое-то время отступалась, а потом начинала сызнова.
С недавних пор, помня Янкину слабость к детям, она стала подсылать к нему свою трехлетнюю дочку Марыську. На эту девчоночку он и в самом деле умилялся, вспоминая маленькую Леську. Внешнего сходства между ними, правда, было немного: у этой круглые голубые глазенки, а бровки похожи на золотистые колоски. Но так же доверчиво, как когда-то Леська, обхватывала она его шею маленькими ладошками, когда он брал ее на руки.
Матери, однако Марыська мало чем помогла: дочку Горюнец привечал, однако на материны поползновения по-прежнему никак не отзывался.
В этот день Марыська его удивила. Когда он, встретив девчонку на улице, привычно подхватил ее на руки, она вдруг круто развернулась, да так, что он едва ее не выронил, и важным басом спросила:
— Дядя Ясь, а когда мы вас женить будем?
— Ишь ты! — растерялся Горюнец. — И на ком же это ты, Марысю, женить меня собралась?
— Да я-то пока не знаю; это мамка моя знать хочет.
И вот теперь, когда Янка рассказал Галичам про малолетнюю сваху, они так и закатились дружным хохотом.
— Ой, Катерина, ой, простота святая! — повторяла Тэкля, качая головой.
— От ведь шельма та Каська, а? — икал от смеха дед Юстин, отирая рукавом невольно выступающие слезы.
— Ну и что же ты ее девчонке ответил? — спросил Савка.
— Да ну, что я мог девчонке ответить? А вот самке ее сказал бы, что скорее она грушу на вербе найдет, нежели от меня ей что обломится…
И вдруг он осекся, случайно глянув на Леську. Она была единственной, кто не смялся над его рассказом, и теперь шла, прикусив губу, с горящими глазами, еле сдерживая гнев.
— Ну что ты, Лесю? — ласково тронул он ее за плечо.
— Да ревнует она, аль не видишь? — бросил Савка.
Леська так и полыхнула на него очами.
— Ничего я не ревную! — с горячей обидой возразила она. — Глядеть мне на нее тошно, вот и все! Видеть не могу сальной этой рожи…
— А ну уймись! — оборвал Савел. — Другие твою рожу который год терпят, и ты потерпишь.
— Давно я ту Каську насквозь вижу и знаю, что душа у нее змеиная! — процедила она сквозь зубы.
— Еще что скажешь?
Однако Леська надулась и не проронила больше ни слова. Да и ни к чему это было: она уже и так высказала все, что хотела. Недаром текла в этой девчонке горячая южная кровь: ни ненавидеть, ни любить вполовину она не умела и скрывать своих чувств не могла, да и не хотела. Горюнца это сильно тревожило: такое прямодушие могло стоить ей слишком дорого.
Когда подходили к деревне, он немного отстал вместе с Леськой от остальных и, обняв за плечо, зашептал на ухо: