Дядька
Шрифт:
Ведунья залила свои травы кипятком из горшка и накрыла плошку глиняной же миской, которую сняла с полки. И вдруг, словно что-то вспомнив, страшно зырнула на Леську:
— Ты смотри, Янке не вздумай сказать про то, что сейчас видела. — Догадается — совесть его заест. Нарочно его услала, чтобы не видал.
Она не сводила с девчонки выцветших сверлящих зрачков, пока та не кивнула, соглашаясь.
Отвар меж тем настоялся, и бабка поднесла плошку к губам больного.
— Пей, пей, — скрежетала она, вливая дымящийся темный отвар
В это время с легким стуком распахнулась дверь и вошел Янка, слегка припорошенный крупными хлопьями, с повисшей на его руке серой кошкой, которую он, впрочем, тут же спустил на пол. Мурка тут же подбежала к Леське и, глухо мурлыча, заходила кругом ее ног, толкаясь в них боками крутым лбом. Девчонка рассеянно ее погладила, почесала за ушком.
— О, и Леся тут! — обрадовался Янка. — Вечер добрый, Лесю!
— Вечер добрый. Ты видал, какая метель на улице? Света не видать — так и кружит, так и валит с ног…
Бабка Алена меж тем проворно ухватила Мурку поперек живота и усадила больному на грудь. Кошка хотела было спрыгнуть, но потом, видно, раздумала: напротив, даже устроилась половчее, подобрала под себя лапки, коснулась прохладным носиком пылающей Митранькиной щеки, да так и осталась сидеть, с легким недоумением глядя на старую ведунью. Та с полуулыбкой обернулась к Янке:
— Ну, сокол мой, положись теперь на Бога — глядишь, и поднимется хлопчик твой. Кошка сидит — она знает.
Янка не вздрогнул, не ахнул, не воздал хвалы Господу — лишь молча опустился на колени и в порыве горячей благодарности приник губами к иссохшей, безобразной руке бабки Алены.
— Ну, будет, будет, — остановила его старуха.
Парень отпустил, наконец, ее руку и вдруг мягко, без шума завалился на пол, сбив складками пестрый половичок.
— Ой, что с ним? — вскочила, испугавшись, Леська.
— Да ничего, — спокойно ответила старуха. — Спит он, вот и все. Вконец умаялся, бедолага.
— Так может, доведем его до постели? — предложила девчонка. — А то негоже ему так валяться…
— До постели мы с тобой его не дотащим, — покачала головой бабка Алена. — А будить… Не скоро его теперь добудишься, хоть из пушки стреляй… Нет уж, хай лежит, где уснул, ничего с ним не станется. Да только вот рано он успокоился, — вздохнула бабка Алена. — Борьба нам предстоит, и нелегкая борьба.
— Марена? — вспомнила Леська.
— Да…
Девчонка закрыла глаза и явственно увидела, как с далекого севера медленно и неотвратимо надвигается что-то бесформенное и жуткое, словно огромная грозовая туча. Глядит она — а это вовсе и не туча, а белая масса хлопьев — густых, летающих, словно вспороли огромную перину. А в самой середине этой массы — два недвижных черных бездонных глаза. И сильнее, необоримее всего на свете — темный страх перед этими глазами; на кого они в упор глянут — тут же дух испустит.
Сердце у Леськи зашлось от леденящего ужаса:
Девчонка невольно вскрикнула, и веки ее рывком дрогнули кверху. Но нет — Митрась лежал, как и прежде, с закрытыми глазами, тяжко и хрипло дыша. Пока он был защищен от рокового взгляда Марены только этой тонкой, почти прозрачной пеленой смеженных век.
Она принялась шепотом повторять вперемежку молитвы и колдовские заклинания, приходившие ей на память:
— Митрасю, не открывай глаз… Не открывай… Прочь, злая Марена, прочь! Богородице дево, матерь Божия, сохрани и помилуй болящего отрока Димитрия… На море, на окияне, на острове на Буяне, там лежит сучнища, серая рунища…
— Вот этого бы не надо, — остановила бабка Алена. — Силен этот наговор, но и опасен; не удержать тебе той силы, не справиться. Однако, яро ты шепчешь! — вдруг рассмеялась ведунья — отрывисто и гортанно. — Не то что Марену, самого Сатану отгонишь. Да не словами — очами!
Леська и сама не подозревала, как хороши и как пугающи были ее очи в эту минуту. В полумраке, в мутно-оранжевом отблеске трепетной лучины, они казались бездонными, и лишь где-то в самой их глубине мерцало пламя. Казалось, всю грозную силу давно забытых богов излучал теперь этот девичий взгляд. Нет, не умерла эта сила, не сгинула — лишь затаилась в самой глубине непроходимых лисов и людских душ — с тех пор, как свергли в Днепр изваяние грозного Перуна по приказу светлого князя Владимира. И по сей день живет она, незримая и лишь порой ощутимая для таких вот полусумасшедших старух и девушек на заре юности, в которых еще не уснуло живое восприятие небывалого.
— Хочешь, о судьбе тебе погадаю? — спросила вдруг бабка и зорко глянула на нее в упор, словно прожгла насквозь.
— П-по ладони? — слегка заикнулась Леська.
Она вспомнила, как весной, в местечке, ее отловила какая-то неопрятная старообразная цыганка. Леська так и не разобрала, что та ей нагадала, зато хорошо запомнила запах прогорклого сала от слипшихся прядей волос и черную кайму под ногтями, которыми та цеплялась за ее руку.
— Нет, не по ладони, — сердито нахмурилась старуха. — По ладони — бред один, плутни цыганские. Сядь сюда! Гляди мне в очи!
Леська поневоле содрогалась, чувствуя, как все острее вонзаются в нее иглы недвижных зрачков старой ведьмы, но не могла ни моргнуть, ни отвернуться, ни закрыть глаза. Потом она ощутила, как все кругом тонет и расплывается в туманной дымке, а сама она словно падает в бездонный колодец…
Она пришла в себя, ощутив, как ее тормошит за плечо костлявая рука.
— Эй, тезка! Очнись! — услыхала она над собой голос бабки Алены.
Леська с трудом подняла отяжелевшую голову, встрепенулась, разгоняя наваждение.