Дьявол
Шрифт:
— На Питера Хейриблока положиться можно? — спросил он шепотом.
Монах утвердительно кивнул головой; Питер находится-де в гостинице и не тронется с места, так как грозный вид Даниеля Барта приводит его в трепет; а с другой стороны, Питер возымел большое доверие к нему, Фрадэну. Дело в том, что Льеж в волнении, полон слухов, наместник и епископ пытались пробраться в Тонгерн; удалось ли им это или нет, Фрадэн не знает; а в атмосфере общей растерянности перепуганному сборщику податей, Питеру Хейриблоку, показалось очень правдоподобным сообщение, что имя его стоит в проскрипционных списках; он благодарно схватил протянутую ему монахом руку помощи и не медля
И Фрадэн слегка выпрямился, шепча: «Libenter gloriabor infirmitatibus meis». [53]
Оливер удовлетворенно кивнул. Оба они еще некоторое время делали вид, что молятся. Затем Неккер прошептал:
— Завтра утром Даниель передаст тебе, в котором часу ты должен идти в канцелярию, а в котором часу Питер; у Даниеля же ты узнаешь, что вы оба должны говорить.
Монах кивнул и продолжал молиться.
— Я в долгу не останусь, брат Тоон, — тихо и с неожиданной сердечностью сказал Неккер, — ты это знаешь. Первое вакантное приорство у францисканцев останется за тобой.
53
«Я горжусь своими немощами» (лат.).
Фрадэн перекрестился:
— Во имя отца и сына и святого духа.
Оба сказали — аминь. Оливер поднялся с колен и поспешно зашагал обратно во дворец; он обдумывал, какие решения принесут с собой ближайшие часы, и ощущал, как быстро колотится его сердце.
Король на отличном итальянском языке диктовал секретарю письмо герцогу миланскому; содержание этого письма он час тому назад выработал совместно с Оливером. Неккер знал от Балю, что вся французская дипломатическая почта проходит цензуру и что цензором является бургундский канцлер, поэтому те немногие грамоты и послания, какие исходили теперь от короля, составлялись Оливером для цензорского глаза. Кревкер мог прочесть в этой грамоте короля к герцогу Сфорца, что Милан должен теперь прекратить какие бы то ни было враждебные действия против Савойи, ибо король гостит у друга своего Карла Бургундского и совместно с ним работает для дела мира. Но между строк были незаметно рассеяны знаки шифра, означавшие как раз обратное: немедленно начать решительные военные операции. Этих-то значков канцлер не мог заметить, а тем более расшифровать.
Людовик дружески кивнул вошедшему Неккеру; он был в превосходном настроении, как всегда, когда мог пустить в ход интригу или политическую махинацию; но он тотчас же увидел по напряженному лицу Оливера, что тот пришел с каким-то важным, решающим известием. Людовик бросил диктовать.
— После, мейстер Альбертус. Теперь оставь нас одних.
Секретарь вышел. Король в беспокойстве спросил:
— Что с тобой, Оливер? Что случилось?
Неккер подошел к королю вплотную, и взор его вспыхивал необычным огнем.
— Государь, — тихо произнес он, — мужайтесь! Ваше подозрение можно считать установленным фактом!
Людовик упал в кресло; губы его побелели, руки дрожали.
— Мужайтесь, государь! — настойчиво повторял Оливер. — Только самообладание может вас спасти! — Он наклонился к уху короля. — Мой гонец возвратился. Льеж охвачен восстанием. Фон Вильдт раньше времени ударил на город…
Он смолк. Король в припадке бешенства колотил кулаками по резным ручкам.
Через некоторое время король успокоился и впал в раздумье; глаза его на вспухшем лице казались маленькими и усталыми.
— Это дьявольское совпадение! — воскликнул он наконец. — Но это еще
Оливер, глядя на него, произнес тихо и раздельно:
— Фон Вильдт выступил раньше времени по приказу коннетабля.
Людовик ухватился за ручки кресла и поднялся медленно, сгорбившись, как будто огромная тяжесть давила ему на затылок: лицо напружилось, жилы на лбу надулись так, словно вот-вот лопнут; уставившиеся в одну точку глаза были широко раскрыты, и такая ненависть светилась в них, что Оливер отшатнулся. Король прошел мимо Неккера, тяжело шагая, с согнутой спиной и висящими как плети руками, обошел комнату кругом, оглядывая стены как безумный; затем остановился перед Неккером и схватился за его плечи, словно боясь не удержаться на ногах.
— Да… — задыхался он, — да… я понимаю, понимаю… друг мой, спасения нет…
— Государь, — сказал Оливер с теплотой в голосе, — герцог еще ничего не знает!
Король резко выпрямился, не отпуская плеча Оливера и не спуская глаз с его лица; взор государя выражал сомнение и вопрос.
— А Балю?
— Его высокопреосвященство, — сказал Оливер и слегка улыбнулся, — рассчитывал на то, что весть о льежском мятеже лишь завтра или послезавтра дойдет до Перонны. И он не ошибся, потому что сегодня о случившемся знаем только мы двое, — даже он не знает, даже коннетабль не знает.
Людовик отошел от Оливера, лицо его стало спокойней, напряженная энергия вновь появилась в чертах.
— Теперь мне все понятно, — сказал он, наморщив лоб, — я уже знаю ту единственную возможность спасения, какую подготовил мой Оливер; мы узнали обо всем первые, и мы должны это наше преимущество каким-нибудь образом использовать.
— Да, государь, — оживился Неккер, — известить герцога о случившемся должны именно мы; и мы должны это сделать еще сегодня вечером, и было бы хорошо поручить это дело мне. Завтра рано утром мой гонец, лично мне преданный фландрский монах, состоящий в кое-каких отношениях и с Кревкером, передаст канцлеру то же самое известие якобы независимо от нас; а около полудня его спутник, один из высших герцогских чиновников в Льеже, мой земляк из Гента, на которого я по некоторым причинам имею влияние, в свою очередь доложит герцогу о льежской катастрофе и изложит дело опять-таки в выгодном для нас свете, тогда уж мы сможем более спокойно встретить волну непосредственных известий о мятеже. Тогда взрыв герцогского гнева будет, по крайней мере, ослаблен, а ваша позиция по отношению к нему не поколеблена.
Людовик оглядел его долгим взглядом.
— Оливер, — растроганно прошептал он, — мой Оливер…
Неккер испытывал глубокий и целомудренный стыд перед всяким проявлением благодарности. Душа его за последнее время была слишком истерзана, слишком потрясена, и сокровеннейшие, трепетные чувства уже не оставались послушно и мирно лежать на самом дне ее, как прежде. Оливер знал, что благодарность расстроит его, а короля размягчит. Важно было отбросить всякую чувствительность как нечто, мешающее трезвой воле и хладнокровному расчету. Оливер поспешно перебил короля:
— Вот, государь, что нужнее всего; останьтесь таким, каким вы были. Не выказывайте ни малейшей слабости, ни малейшего сомнения в своих силах. Напротив, пустите в ход несравненное оружие вашей диалектики и фехтуйте им до конца, до насилия включительно, если понадобится. И помните, — у герцога глаз остер, у Балю — острее всех, государь!
Людовик мрачно шагал взад и вперед.
— Если я только выберусь из этой дыры, Тристану придется поработать, — пробормотал он.