Дым и зеркала

Gaiman Neil

А они ответили, мол, это замечательно.

За несколько дней до того я спросил у Благочестивого Дундаса, был ли кто-нибудь в шале Белуши в ту ночь, когда он умер.

Если кто-то и знает, решил я, то наверняка он.

– Он умер в одиночестве, – и глазом не моргнув, ответил Благочестивый Дундас, древний, как Мафусаил. – Да всем до лампочки, был ли с ним кто-то или нет. Он умер в одиночестве.

Странно было уезжать из отеля. Я подошел к стойке портье.

– Сегодня под вечер я уезжаю.

– Очень хорошо, сэр.

– Не могли бы вы… э… у вас есть один служащий. Мистер Дундас. Джентльмен в годах. Сам не знаю. Я уже несколько дней его не видел. Мне бы хотелось попрощаться.

– Один из наших смотрителей?

– Да, наверное.

Портье уставилась на меня озадаченно. Она была очень красива, и помада у нее была цвета раздавленной ежевики.

Сняв телефонную трубку, она сказала в нее негромко несколько фраз, потом – мне:

– Прошу прощения, сэр. Мистер Дундас последние несколько дней на работу не приходил.

– Вы не могли бы мне дать номер его телефона?

– Прошу прощения, сэр. Это против правил. – Говоря это, она смотрела на меня в упор, давая понять, что «честное слово, так просит прощения…»

– Как ваш сценарий? – спросил я.

– Откуда вы знаете? – ответила она вопросом на вопрос.

– Ну…

– Лежит на столе у Джоэля Силвера, – сказала она. – Мой парень Арни, он мой соавтор, работает курьером. Он подложил рукопись в кабинет Джоэля Силвера, как если бы она пришла от настоящего агента.

– Желаю удачи, – сказал я.

– Спасибо. – Она улыбнулась ежевичными губами.

В справочной нашли двух Дундасов Б., что показалось мне одновременно маловероятным и показательным для Америки или, во всяком случае, для Лос-Анджелеса.

Первым оказалась миссис Боадицея Дундас. По второму номеру, когда я попросил позвать Благочестивого Дундаса, мужской голос поинтересовался:

– Кто спрашивает?

Я назвался, сказал, что живу в отеле и что у меня осталось кое-что, принадлежащее мистеру Дундасу.

– Мой дедуля умер, миста. Вчера вечером умер. Потрясение или шок иногда оказывают на нас странное действие: клише вдруг становятся реальными. Я почувствовал, как кровь отлила у меня от лица, как у меня перехватило дыхание.

– Примите мои соболезнования. Он был очень приятным человеком.

– Ага.

– Это, наверное, случилось внезапно.

– Годы. Кашлял. – Кто-то спросил у него, с кем он разговаривает, и он ответил, ни с кем, а потом сказал: – Спасибо за звонок.

Я был ошарашен.

– Послушайте. У меня его альбом с вырезками. Он оставил его у меня.

– Хлам про старое кино? – Да.

Пауза.

– Оставьте себе. Этот хлам никому не нужен. Послушайте, миста, мне надо бежать.

Щелчок, тишина.

Я пошел убирать альбом в дорожную сумку и, когда на поблекшую кожаную обложку упала слеза, был поражен, обнаружив, что плачу.

В последний раз я остановился у пруда попрощаться с Благочестивым Дундасом и Голливудом.

По вечному настоящему пруда скользили, едва заметно шевеля плавниками, три совершенно белых призрачных карпа.

Я помнил их имена: Бастер, Призрак и Принцесса, но уже никто и никогда их бы не различил.

У выхода из отеля меня ждала машина. До аэропорта ехать было тридцать минут, и я уже начал забывать.

Белая дорога

Пару лет назад я за несколько месяцев написал три повествовательных стихотворения. В каждом речь идет о насилии, о мужчинах и женщинах, о любви. Первое по времени написания переложение порнографического фильма ужасов, написанное строгим ямбическим пентаметром, я назвал «Съеденные (Кадры из кинофильма)». Оно довольно экстремальное (и в данный сборник я его не включил). Второе, пересказ ряда староанглийских народных сказок, называется «Белая дорога». Оно столь же жестокое, как и сказки, которые легли в его основу. Последнее по времени написания – история про моих деда с бабкой с материнской стороны и про магию сцены. В нем нет такой жестокости, но, надеюсь, оно пугает и тревожит не меньше, чем две первые части триптиха. Я гордился

всеми тремя. Из-за прихотей публикаций они печатались в разные годы, поэтому каждое попало в антологию лучших рассказов года (все три были выбраны для американской «Лучшие рассказы года в жанре фэнтези и хоррор», английской «Лучшие рассказы года в жанре хоррор», к некоторому моему удивлению, на одно пришел запрос для международного сборника эротики).

«… Хотел бы, чтобы пришли вы ко мне однажды В мой дом. Я многое бы мог вам показать…» Моя невеста внезапно потупит взор – И вздрогнет. Ее отец, и братья, друзья отца – Сплошные вопли и аплодисменты. «А это – не история, мой милый Мистер Лис», – хихикнет блондинка В углу. Волосы у нее – Золотая пшеница, Глаза – серая туча, крутые бедра, Она усмехнется – криво и иронично… «Мадам, да ведь я не сказитель», – Склонюсь с усмешкой. Спрошу, поднимая бровь: «А быть может, вы расскажете нам?..» И она опять улыбнется. Кивнет. И встанет. И губы зашевелятся: «Городскую девчонку, скромницу, не красотку Бросил любимый – студент. Она залетела. Живот распухает, от сплетен уже не скрыться. Бежит к любимому. Плачет. В истерике бьется. А он по головке гладит. А он обещает: «Конечно, поженимся, Ясное дело, сбежим Ночью к моей тетке – Она спрячет!» Дурочка верит – А, черт возьми, ведь видала, Как на танцульках смотрел Он На хозяйскую дочку. (А та – хороша, и чиста, и богата…) Верила. Как же! Или – скорее – просто хотела поверить… Но – скользкое что-то было в его улыбке, В острых черных глазах, В модной прическе… Что-то, Что помогло ей Утром На место свиданья Прийти пораньше, на дерево влезть – Дожидаясь. (На дерево – ей – тяжелой?! Чистая правда.) Ждала до заката – И появился любимый. Крался в неверном, в первом вечернем свете. С собою принес – Простыню, нож и мотыгу. Работал в тени кустов терновника споро, Пел и свистал под сенью ветвей дубовых, Могилу ей рыл, весело напевая Старую песню… Быть может, напеть вам ее?» Пауза. Все мы радостно рукоплещем – (Ну, может, не все… Похоже, моя невеста – Черные волосы, щеки, подобные розам, Губы кровавы – Кажется, недовольна.) Блондинка – а кто она, кстати? Попросту, думаю, гостья? – Поет: «И вышел лис в полнолунную ночь, И лунного света просить был не прочь – На многие мили, в светлую ночь, На мили лисьей дороги, Пока он дойдет, Пока добредет, Пока доползет до берлоги! На мили в ночь до лисьей берлоги!» Голос ее был чист и хорош, – Но голос невесты моей Много прекрасней. А после могилу выкопал он – Она невелика, И девица была невеличкой (Даже тяжелая, много больше не стала) – И обошел вокруг дуба, И все повторял (Она все слышала): «Здравствуй, Моя птичка. Здравствуй, моя любовь. Не опасны ль тебе Лунные ночи, мать моего дитяти? Здравствуй – приди же теперь в мои объятья!» И он одною рукой обнимал мрак ночи, В другой же сжимал свой нож – Короткий и острый, И все пронзал и пронзал им Полночный воздух… Она дрожала вверху, На ветвях дубовых. Боялась дышать. И все же – тряслись ветки. Взглянул он наверх – и сказал: «Проклятые совы!» И снова «На дереве – кошка? Эй, кис-кис-кис…» Она молчала. Вжималась в ветки И сучья, В листья… И наконец, уже на заре, Ушел убийца – унес с собою мотыгу, простыню, острый нож… Ушел, проклиная Злую судьбу и удачу своей жертвы. Нашли ее на рассвете. Плясала по полю – Безумная, с листьями дуба, Вплетенными в косы. Пела она: «Треснула ветка в лисьем бору. Я увидала лисью нору! Клялся любить на множество лет – Видела я лисий стилет!» Говорят старики – У рожденного ею младенца Лисья когтистая лапа Вместо руки была, со страху, – шептали в деревне все повитухи. Не зря же сбежал студент!» Блондинка садится. Комната рукоплещет. Улыбка ее – струится, как тонкая змейка. Уже исчезла – а в серых глазах Еще длится. Смотрит. Похоже, Ей это все забавно. Я начинаю: «В японских, в китайских легендах Лисы являют людям прекрасных женщин, Золота горы, удачу, Милость богов – Но выдают их хвосты…» Но отец невесты Меня прерывает – «А, кстати сказать, моя радость, Ты тоже хотела поведать Одну легенду?» Моя невеста краснеет. Какие розы Сравнятся с ее щеками! Она кивает и шепчет: «Легенду, папа? Да это всего лишь сон!» Голос ее тих и нежен, – Мы замолкаем. И в тишине раздаются ночные звуки – Ухают совы. Но – верная поговорка – «Живущий близ леса уханья сов не боится». Невеста глядит на меня… «Вас видела я во сне, Мой господин, – Верхом вы ко мне примчались, Звали меня в ночи: «Выходи ко мне, Прекрасная, стоит ступить по Белой дороге – и чудеса, чудеса я тебе открою!» А я спросила – как мне найти ваш дом – По белой как мел дороге? По темной и длинной? Вокруг деревья – и даже под ярким солнцем Свет в листьях – зеленый и желтый, Приходит закат – Все алое с синим, А ночью – черно до боли, Ведь лунного света нет На Белой дороге… Сказали вы, мистер Лис, – Как любопытно… А сны – только ложь, предательство да обманы, Что перережете горло свинке поросьей И понесете ее по свежему следу Черного жеребца, – а потом улыбнулись. Алые губы Раздвинула ваша улыбка, Ваши глаза-изумруды она озарила, Эти глаза покоряют девичью душу, А лисьи зубы Съедают сердце девичье…» «Боже спаси», – говорю. На меня все смотрят – Не на нее, хотя она говорила. Эти глаза – проклятье, эти глаза! «И, в этом сне, почему-то Мне захотелось Прийти в ваш дом – такой богатый и пышный… Ведь вы просили – просили меня часто! Увидеть покои, бассейны и анфилады, И статуи, что из Греции привезли вы, Аллеи меж тополей и гроты, Беседки и клумбы… И – это всего лишь сон! – Не подумала я С собой привести доверенную служанку – Суровую, умудренную возрастом Старую деву. Она бы, мой мистер Лис, Не взглянула на дом ваш, На белую вашу кожу И на глаза-изумруды, Ее, мистер Лис, вы б точно не покорили! И ехала я верхом по Белой дороге – На Бетси, моей кобыле. Тропинка из свежей крови Вела меня. Зелены были кроны деревьев. Милю за милей – вперед! Наконец тропинка – Через поля, прогалины, через насыпь – (Острое зренье надо, Чтоб капли крови увидеть, Здесь капля, там капля – Не много в свинье крови) Закончилась. Спрыгнула я с кобылы – Прямо у дома. А дом-то каков! Прекрасный вид, не иначе! Окна, колонны и белый сияющий камень! В парке – у самого дома – Помню скульптуру: Спартанский мальчик. В хитоне укрыт лисенок. Острые зубки впиваются в юную плоть, рвут, раздирают, но мальчик стоит безмолвно. Да что б он сказал, несчастный холодный мрамор? Лишь боль в глазах, Боль в теле, застывшем навеки, А на пьедестале – Восемь всего-то слов. И я обошла пьедестал, И я прочитала: «Отвага прекрасна, Отвага красива, Но нас она убивает». Тогда я поставила Бетси-кобылку в стойло, (А там уж стояла дюжина жеребцов, Черных, как ночь, и в глазах их – Кровь и безумье.) Не встретил меня никто. Я к дому пошла, поднялась по высоким ступеням. Двери открылись, – но слуги меня не встречали. В сне этом – это же сон, не больше, мой мистер Лис, отчего же вы побледнели? – В сне этом дом ваш прекрасный Мне был любопытен – Тем любопытством – о, поняли вы меня, мой дорогой мистер Лис – по глазам вижу, – что, по старинной пословице, губит кошек. Я дверь нашла. Небольшую щеколду открыла. Толкнула – вошла. А впереди – коридоры, Стены, обшитые дубом, По стенам – полки, Книги, и бюсты, и странные безделушки. Я шла – а шагов не слыхать На алых коврах, Дошла – не скоро – До двери в огромную залу. А на пороге из мрамора пол, – И красным – на белом – Все те же слова: «Отвага прекрасна, Отвага красива, Но нас она убивает. И сила крови, и жизни сила В венах у нас застывает». Из зала алый ковер вновь тек по ступеням – Широким, широким, И я поднималась в молчанье. Дубовые двери: Столовая, что ли, за ними? Так мне показалось: там были забыты остатки Трапезы пряной – летали над блюдами мухи… На блюдах – рука человека, Съеденная наполовину, И голова, отрубленная по шею, – Женская голова. И лицо, увы, При жизни точь-в-точь На мое было похоже!» «Спаси нас Господь, – закричал тут отец невесты, От этих кошмаров! Да может ли быть такое?!» «Конечно же, нет», – заверяю. Улыбка блондинки Прячется в серых глазах. Уверенья нужны людям! «За столовой – новая зала. Она огромна! Весь этот дом не стоит ее, наверно! А в зале этой – браслеты и ожерелья, Кольца, бальные платья, меха, накидки И кружевные сорочки, и шелк, и батист, Женские башмачки, муфты и ленты!.. Сокровищница? Гардероб? Не понимаю – Ведь под ногами – рубины горят и алмазы. За залой этой… о Боже… попала я в Ад. Во сне… Это сон… Я видела головы женщин. Я видела стену, к которой гвоздями прибиты Были их руки и ноги. Видела гору грудей Отрубленных. Гору кишок, из тел извлеченных. В чашах – глаза, языки!.. Говорить не смею! Нет! Не могу! И летали черные мухи! Мухи гудели – низко и монотонно! «Вельзевул – Вельзевул – Вельзевул», – В их гуденье звучало. О, я забыла дышать! Я стремглав убежала – И привалилась к стене, исходя слезами!» «Да, вот уж лисья берлога!» – Смеется блондинка. («Вот уж ничуть не похоже», – Так я шиплю.) «Грязные твари лисы. Всегда раскидают У логов своих – И кости добычи, и перья. Лиса по-французски – «Renard», И «Tod» – по-шотландски». «Уж как человека зовут – Того не изменишь», – Шепчет отец невесты. Он едва не дрожит, да и гости тоже: Светит камин, И пылает, И эль льется. По стенам – чучела лисьи, трофеи охот. Невеста вновь говорит: «Услыхала снаружи Я скрежет и грохот И побежала скоро – Тем же путем, что пришла. По ковру, по ступеням широким – Поздно! – ведь двери внизу уже открывались. Бросилась вниз – По лестнице словно слетела – г-Спряталась под столом – И там ожидала, Бога молила и в смертной тряслась дрожи». Она на меня указала. «Да, вы, сэр, Вошли – и хлопнули дверью, и в дом ворвались. И юную женщину вы за собой тащили – За рыжие волосы и за тонкую шею. (Длинными, непокорными Рыжие волосы были…) Она кричала. Билась. Спастись пыталась. А вы, господин мой, только лишь усмехались – В испарине шея и грудь, Улыбка сияет!» Невеста гневно глядит. На скулах – румянец. «И взяли тогда вы старинный Широкий тесак, Мой дорогой мистер Лис… (Помню – она кричала!) И ей перерезали горло – от уха до уха. Я слышала стоны, и хрипы, и бульканье крови… Закрыла глаза – и молилась, Пока все не стихло. Так долго – так долго! – все длилось, – Но после стихло. А я смотрела… А вы свой тесак держали – И улыбались. И кровь по рукам стекала…» «Во сне, дорогая», – напоминаю я снова. «Во сне, дорогой. Она на полу лежала, И резали вы, и кромсали, и резали снова. И голову вы от плеч отсекли ударом, И в мертвые губы страстным впились поцелуем. Отрезали руки – тонкие,

бледные руки, Корсаж разорвавши, груди ей отсекли вы. А после вы плакали. Выли, подобно волку. А после – внезапно – голову вы схватили За волосы – помню, Рыжими волосы были – И с нею взбежали наверх по широким ступеням. Вы скрылись. А я убежала назад, в конюшню, Там оседлала Бетси – И вдаль умчалась, Домой, по Белой дороге…» Теперь все глядят на меня. Я ставлю свой эль На деревянный стол – мореный, старинный. «Не было этого, – ей ли я говорю, всем ли собравшимся? – Не было этого, Боже, И быть не могло. Просто кошмарный сон. Право, врагу такого не пожелаю!» «Но перед тем, как сбежала я с этой бойни И поскакала на Бетси по темным аллеям, И понеслась назад по Белой дороге – А кровь-то еще была свежей, – (Свинке ли вы перерезали Горло тогда, мой мистер Лис?), До того как домой вернуться, Как бездыханной упасть перед вами, Отец и братья…» Честные фермеры. Все они – как один – Любят лисью охоту. Пялятся вниз – на свои охотничьи сапоги. «… Так вот. Перед этим, мой мистер Лис, Я подняла с пола – из свежей крови – Руку ее, дорогой. Руку женщины той, Которую вы на глазах моих растерзали». «Это всего лишь…» «Нет! Это не было сном! Тварь! Синяя Борода!» «Это не…» «Ты – Жиль де Рэ. Ты убийца!» «Боже спаси – такого не может быть:» Она улыбается – жесткой, холодной улыбкой. Темные кудри змеятся вкруг светлого лба, Как розы – в решетке беседки. На бледных щеках пылают кровавые пятна. «Вот, мистер Лис! Рука! Белая, тонкая эта рука!» Выхватила из-за корсажа (Грудь – в чуть заметных веснушках, Как же Снилась мне эта грудь), – Швырнула на стол, – Прямо на стол, – Прямо против меня! Братья, отец и гости – Глядят жадно. Я поднимаю… И правда – рыжая шерстка. А лапка и коготки Уже и закостенели, и с одного конца – Кровь, что давно засохла… «Да это же не рука!» – пытаюсь сказать. Поздно. Первый кулак Уже вышибает душу, Дубинка из тяжкого дуба Бьет по плечу, Тяжелый сапог четко сбивает на пол. А после удары просто сыплются градом, – Сжимаюсь в комок, Умоляю, Сжимаю рыжую лапку… Должно быть, я плачу. И вижу тогда – ее: Блондинку с тонкой улыбкой и серым взором. Она поднимается – длинные юбки шуршат, – Выходит из комнаты… Весело ей было! Но – далеко, на мили, ей путь до дома… Уходит – и я, корчась на каменных плитах, Вижу под юбками рыжий пушистый хвост. Орать? Но силы на крик уже не осталось… Ночью она побежит – На всех четырех, легко – По Белой, Белой дороге… А вдруг охотники, детка? Ведь может быть? «Отвага прекрасна, – шепчу, подыхая, – но нас она убивает!..» Вот и конец истории!

Королева мечей

Возвращение дамы – дело личного предпочтения.

«Фокусы и Иллюзии» Уилла Голдстона

Я мальчиком был тогда… Я иногда Гостил у дедушки с бабушкой. (Они были старые. Старость я сознавал – ведь шоколадки в их доме Всегда оставались нетронутыми До моего возвращенья, – Должно быть, это и есть – старость.) Дед мой готовил завтрак. С утра пораньше, Чай для себя, для бабушки, для меня, Тосты и мармелад – «Серебряный» – яблочный, «Золотой» – апельсиновый! Обеды и ужины – это уж бабушка. Кухня – Ее владенье: и сковородки, и ложки, И мясорубки, и венчики, и ножи – Слуги ее и рабы, которых строила войском Она, – и при этом, помню, Всегда напевала: «Дейзи, о Дейзи, ответь» Перевод. Н. Эристави или – реже: «Ты заставил меня влюбиться, а я не хотела, нет, не хотела»… Пела она ужасно – ни голоса и ни слуха. Медленно шли дни… Дед запирался до вечера на чердаке, В темной каморке, куда мне не было ходу, Из темноты рождались бумажные лица, Невеселые праздники чьих-то улыбок. По серой набережной с бабушкой я гулял, Но чаще шнырял в одиночку По мокрой лужайке за домом, По кустам ежевики, по сараю в саду… Тяжелая вышла неделя для стариков – Как развлечь любопытного мальчика? Потому Как-то вечером они меня повели В Королевский Театр. В Королевский… ВАРЬЕТЕ! Свет погас, алый занавес взвился. Популярный тогда комик Вышел, на собственном имени заикнулся (Коронная шутка), Поднял стекло, встал наполовину за ним И задрал руку и ногу. Они отразились в стекле – он будто летел. Знаменитый номер – мы хлопали и смеялись. Он рассказал анекдот, Потом другой… было совсем не смешно. Беспомощность и неловкость его – Вот на что мы пришли взглянуть. Мешковатый, лысевший, очкастый – Он чем-то напомнил мне деда… Комик закончил – потом на сцене плясали Длинноногие девушки. После вышел певец и спел незнакомую песню. Зрители были – сплошь старики, Вроде деда моих и бабки, Усталые, стылые, – Но они веселились и били в ладоши. В антракте дед выстоял очередь За шоколадным мороженым В стаканчиках вафельных. Мы ели, а свет уже гас. Поднялся занавес противопожарный, Взлетел алый… Снова по сцене девушки танцевали, И грянул гром, и возникло облако дыма, Фокусник вышел с поклоном… мы хлопали. Женщина вышла из-за кулис, улыбаясь. Она блестела, переливалась, сверкала, И мы смотрели, и стали расти цветы, А с пальцев иллюзиониста – сыпаться Шарфы и флаги. «Флаги всех стран, – сказал, подтолкнув меня, дед. – Он прятал их в рукаве». Со дней невинных (Как деда представить ребенком?) Он, как поведал сам, был из тех, Кто знает, как вертится мир. Бабушка говорила – лишь только они поженились, Он смастерил телевизор. Устройство было огромным, экран – с кулачок, А телепрограмм в то время и не было вовсе. Но смотрели они телевизор – правда, смотрели, Сами не зная, Люди иль призраки – на экране. Еще у деда патент был на что-то, что изобрел он, – Впрочем, оно никогда не вошло в производство. Избирался в мэрию дед, но стал на выборах третьим, Зато он чинил и радио, даже бритвы, И проявлял пленки, и домики делал для кукол. (Кукольный домик мамин еще стоял на лужайке – Жалкий, облезлый, забытый, дождями политый.) Ладно. Девица в блестках катит на сцену Ящик – высокий, со взрослого, красно-черный. Открыла спереди. С фокусником вдвоем Ящик они повертели и постучали по стенкам. Дева, змеясь улыбкой, залезла в ящик, Фокусник стенку захлопнул. Стенку он распахнул – а девушки нет! И снова – поклон. Дед зашептал: «Зеркала… А на самом деле В ящике, там она!» Жестом изящным руки ящик сложился В спичечный коробок. Дед уверил: «В полу есть люк!» Бабушка прошипела – да помолчи… Фокусник улыбнулся. Блеснул, как ножами, зубами. Спустился медленно в зал. Он указал на бабушку – и поклонился. Трансильванское что-то было в глубоком поклоне… Приглашены; на сцену. В зале визжали, свистели… Бабушка не желала, а фокусник был так близко Что я, от парфюма его задыхаясь, Шептал: «А я бы… а я!..» Он, однако, Тонкопалые руки к бабушке протянул. «Перл, дорогая, давай, – рассмеялся дед. – Иди же…» Сколько лет было бабушке? Может быть, шестьдесят? Она бросала курить и гордилась своими зубами – Хотя и с табачным налетом, но все свои. (Дед мой зубов лишился в юные дни – Пытался на велосипеде к автобусу прицепиться, Автобус затормозил – приложило деда.) Она ночами, смотря в экран, жевала цикорий Иль карамельки сосала – наверно, ему в пику. Медленно, медленно встала она тогда – Мороженое отложив и деревянную ложку, Вышла она в проход. Поднялась на сцену. Фокусник ей аплодировал рьяно – вот это да! Что было, то было. Что да, то да – а вот это да! Девушка в блестках вышла из-за кулис С ящиком новым – Этот Был ярко-красным. «Та самая. – Дед кивнул. – Помнишь, Она исчезла? Видишь? Она, она!» Может, и так… А виделось мне иное. Она, с моей бабушкой рядом, стояла, вся в искрах, А бабушка теребила смущенно жемчуг на шее. Девушка к нам обернулась – Как манекен, как статуя из музея – Вся озарилась улыбкой – И словно застыла. Фокусник подкатил (С легкостью) ящик к самому краю сцену. Бабушка ожидала. Секунды расспросов – Откуда она, как зовут, и все в этом роде. «Мы виделись раньше?» Ответ – нет. Фокусник ящик открыл, Забралась бабушка внутрь. «Может, девчонка все же не та, – Раздумался дед, – У той, похоже, волосы были темнее…» А мне – наплевать! А я Бабушкой очень гордился, но в'кресле елозил. (А вдруг запоет? Вдруг нас покроет позором?!) Легла она в ящик – и дверца за ней затворилась. Фокусник сверху открыл окошко – И мы увидали Бабушкино лицо. «Перл? Ну, и как вы, Перл?» Она, улыбаясь, кивнула, – все хорошо… И он захлопнул окошко. Подала ему дева тонкие ножны, Острый меч из них он извлек осторожно… И в ящик вонзил! И еще, и еще, и еще… А дед усмехался – и на ухо объяснял: «Клинок в рукоять уходит. С другой стороны Выходит клинок фальшивый…» Фокусник тотчас извлек металлический лист, В ящик его задвинул До половины – И ящик вскрыл пополам! Вдвоем, мужчина И девушка в блестках, Они подняли верхнюю часть Ящика (с бабушкиной половиной внутри) – И на сцену поставили… И в половине верхней Он снова открыл на мгновенье окошко. Бабушкино лицо – с веселой улыбкой… «Раньше, когда он захлопывал двери, Спустилась бабушка в люк – Стоит теперь на подставке… – поведал дед. – Закончится номер – она все сама расскажет». Господи Боже, когда уже он замолчит, – Ведь мне-то хотелось магии или чуда! И вновь – два клинка. Прямо в крышку. В уровень шеи. «Перл, вы еще там? Скажите нам. Может, споете?» Запела «Дейзи, о Дейзи». Фокусник поднял ящик – Ту, с головой в оконце, его половину, – И стал с ней гулять по сцене… а бабушка пела «Дейзи, о Дейзи» – и в этом углу, И в том… «Сам он, – сказал мне дед. – Чревовещанье». «А точно ведь бабушка», – робко я возразил. «Точно, – мне дед отвечал. – Конечно, он мастер. Дело свое знает отлично. Отлично!» Ящик теперь был размером с коробку от торта, Фокусник снова открыл – Допела бабушка «Дейзи» И начала песню с такими словами: «О, Боже мой, все ливень льет, Возница пьян, конь крупом бьет, Дает повозка задний ход – В веселый город Лондон…» В Лондон. В родной ее город. Она говорила О детстве своем, и мне становилось страшно. Мальчишки врывались в лавку ее отца, Орали: «Жид ты пархатый!» – и удирали… Она ненавидела черные рубашки. Она клялась, что помнит марши в Ист-Энде, Помнит, как в черных рубашках шли наци Мосли. (В тот день ее сестре покалечили веко…) Фокусник кухонный нож достал, В коробку от торта вонзил – И пение смолкло… Составил он ящики. Вытащил все клинки. Окошко открыл – и бабушка улыбалась, Смущенно свои (и вправду свои!) демонстрируя зубы. Окошко захлопнул, скрывая ее от зала, Последний выдернул меч, Открыл последнюю дверцу – И бабушка вдруг исчезла. Жест тонкопалой руки – Пропал и сам красный ящик. «В рукаве у него, наверно», – шепнул мне дед, Но уже неуверенно как-то. Из ладоней волшебника с горящего блюда Вспорхнули два голубя белых, А после… облачко дыма… его не стало. «Наверно, она – под сценой или за сценой, – Мне дед шептал. – С артистами чай пьет, Вернется с коробкой конфет иль с букетом цветов». (Я, помню, мечтал о конфетах.) Вновь девушки танцевали. Комик – последние шутки… И – кланяться вышли на сцену. «Отличный финал, – дед сказал. – Погляди, она где-то с ними!» Но – нет. Была только песня: «Когда на гребне волны летишь И в солнца зенит глядишь…» Занавес алый упал – и мы в фойе потрусили. Там побродили немножко, Пошли к дверям за кулисы – И ждали: вот-вот бабушка выйдет оттуда. Вышел лишь фокусник в серой обычной одежде. И девушка в блестках – было ее не узнать В плаще поношенном… К ним подошел мой дед, Пытался что-то спросить… Но фокусник дернул плечом, Сказал – «не знаю английский», Достал у меня из-за уха полкроны И в сером исчез дожде – в темноте вечерней. Я так и не видел бабушку с тех пор. Вернулись домой – и жили, как раньше. Вот только – готовил дед, И на завтрак, обед и ужин – идни золотистые тосты с серебряным мармеладом, А к ним – чашка чаю… а после Домой я вернулся. Помню, он так постарел, Словно принял на плечи весь тягостный груз времен. Он все пел: «Дейзи, о Дейзи, ответь… Кабы была ты на свете одна, И один был я, Мой старик сказал бы – да это судьба твоя!» У него одного в семье был хороший голос. Говорили – он мог бы стать кантором в синагоге, Но – кто б проявлял снимки, Чинил приемники, бритвы?.. (Его младшие братья – знаменитый дуэт «Соловьи». Телевидение начиналось – А они уже пели в программах, И в концертах, и соло.) Дед справлялся вполне… только помню, однажды ночью Я проснулся, вспомнил про бабушкины карамельки И спустился к буфету… Дед мой стоял босой. Один. Среди стылой кухни. Совсем одинокий. Я видел – он ящик буфета ножом пронзает И поет: «Ты заставил меня полюбить, А я не хотела…»