Дым и зеркала

Gaiman Neil

Я был оглушенным и слабым и с силой втягивал в легкие воздух.

Далеко внизу в заливе лягушкоподобные существа покачивались под поверхностью моря, точно мертвечина. На мгновение показалось, что их вот-вот унесет течение, но потом они разом извернулись, подпрыгнули и, плеснув хвостами, исчезли в пучине.

Раздался крик. Кричал лисоволосый бармен, пучеглазый продавец алюминиевой обшивки: он стоял, запрокинув голову в ночное небо, глядел на наползающие, закрывающие звезды тучи и кричал. В этом крике были разочарование и ярость, и он меня напугал.

Подобрав с земли нож, он пальцами стер с рукояти снег, полой пальто – с клинка кровь. А потом поглядел на меня. Он плакал.

– Сволочь, – всхлипнул он. – Что ты с ней сделал?

Я сказал бы ему, что ничего я с ней не делал, что она все еще настороженно ждет в своем подводном дворце, но я больше не умел говорить, а мог только рычать, скулить и выть.

Он плакал. От него воняло безумием и разочарованием. Занеся нож, он бросился на меня, а я отступил в сторону.

Некоторые люди просто не умеют приспосабливаться к незначительным переменам. Бармен пронесся мимо меня – с края утеса, в пустоту.

В лунном свете кровь – не красная, а черная, и следы, которые он оставил, падая, ударяясь о скалу, и снова падая, были мазками темно-серого и черного. Пока наконец не затих на обледенелых валунах у подножия скалы, но несколько минут спустя из моря поднялась рука и с медлительностью, на которую было почти больно смотреть, утащила его в темную воду.

Кто-то почесал меня за ухом. Было приятно.

– Чем она была? Просто аватарой Глубокого, сэр. Фантомом, видением, если хотите, посланным нам из глубочайшей пучины, чтобы положить конец свету.

Я ощетинился.

– Нет, теперь все позади – на время. Вы развеяли фантом. Теперь уже сызнова не начнешь, ведь ритуал – строго специфический.

Трое нас должно стать вместе и, пока кровь невинного собирается лужами у наших ног, произнести священные имена.

Подняв глаза на толстяка, я вопросительно заскулил. Он сонно похлопал меня по загривку.

– Конечно, она вас не любит, мой мальчик. В нашем измерении она даже нематериальна.

Снова пошел снег. Костер догорал.

– Ваше сегодняшнее преображение – на мой взгляд, неожиданное – прямое следствие тех самых небесных конфигураций и лунных сил, что сделали сегодняшнюю ночь столь подходящей для того, чтобы вызвать из Бездны моих старых друзей…

Он продолжал говорить низким голосом и, возможно, поведал мне важные тайны. Но этого я никогда не узнаю, ведь во мне бушевал голод, и его слова потерялись, сохранив лишь тень смысла: меня больше не интересовали ни море, ни обрыв, ни толстяк.

В лесу за лугом бежали олени: я чувствовал их запах в воздухе зимней ночи.

А я был голоден.

* * *

Когда я снова пришел в себя, было раннее утро, моя одежда невесть куда подевалась, и в снегу рядом со мной лежал недоеденный олень. По одному его глазу ползала муха, язык вывалился, отчего животное выглядело смешным и жалким, точно на карикатуре в газете. У брюха, из которого были вырваны внутренности, снег окрасился флуоресцентно-алым. Лицо и грудь у меня были липкими и красными от все той же крови. На горле – струпья и шрамы, но к следующему полнолунию оно исцелится.

Маленькое желтое солнце казалось далеким, но небо было безоблачно синим, и ни ветерка. В отдалении слышался рев моря.

Я мерз, был голым, окровавленным и чувствовал себя бесконечно одиноким. «Ну и ладно, – подумал я, – вначале такое со всеми нами случается. А со мной только раз в месяц». Я был совершенно измучен, но знал, что придется продержаться до тех пор, пока не найду заброшенный амбар или пещеру, а тогда засну и просплю неделю или, может быть, две.

Совсем низко, почти над снегом ко мне летел ястреб, что-то болталось в его когтях. На краткое мгновение он завис надо мной, а потом уронил к моим ногам в снег маленького серого кальмара и снова взмыл ввысь. Дряблая, многощупальцевая тварь лежала бездыханно и недвижимо в окровавленном снегу.

Я счел это знамением, но не смог решить, доброе оно или дурное, впрочем, мне было все равно. Повернувшись спиной к морю и мрачному городку Инсмут, я начал пробираться к огням мегаполиса.

Неовульф

И снова позвонил Стив Джонс. «Я хочу, чтобы ты написал мне одно из своих стихотворений-рассказов. Нужно, чтобы это была детективная история, действие которой разворачивается в недалеком будущем. Может быть, ты сможешь использовать Ларри Тальбота из «Просто опять конец света».

Так вышло, что я в тот момент писал в соавторстве сценарий по староанглийскому эпосу «Беовульф» и был несколько удивлен, как много людей, неправильно меня расслышав, решили, что я только что закончил сценарий очередной серии «Бейуотч» [28] .

Поэтому я начал пересказывать «Беовульфа» как футуристическую серию «Бейуотч» для антологии детективных рассказов. Это представлялось единственно разумным выходом.

28

На российском телевидении этот сериал идет под названием «Спасатели Малибу».

Послушайте, я же к вам не пристаю, откуда вы сами берете свои идеи!

– Слушайте, Тальбот! Моих людей убивают… Рот рокотал в телефонную трубку, Как море – в раковине. – Узнайте – кто и за что и прекратите это! – Как прекратить? – спросил я. – Да как хотите! – он рявкнул. – Вот только я не желаю, Чтоб они ушли целыми и невредимыми, Когда вы прекратите это… ясно, о чем я? Что ж, ясно… и он меня понял. Знаете – это было В двадцатых годах двадцать первого века, В Эл-Эй, на Венис-бич. Гар Рот рулил бизнес на всем побережье, Продавал стимуляторы, стероиды и колеса – Да все, чем можно закинуться. Полный успех. Загорелые парни в стрингах, что жрали стероиды, Крутобедрые девки, желавшие бюст увеличить, Все, кто сидел на гормонах и феромонах, – Рота любили все. У него была дурь. Копы – те брали взятки и смотрели сквозь пальцы… Гар был королем мира – от Лагуны до Малибу. Он построил пляжную дискотеку, и там Мускулистые парни и грудастые телки Тусовались, пили коктейли и понтовались. О да, бог этого города – плоть, А плоть их была прекрасна, И они веселились. Все вокруг веселились – Закидывались, подкуривались, торчали, Музыка так гремела, что отдавалась в костях, – Так было… А после вдруг начались убийства. По-тихому. Кто-то проламывал головы, Рвал на куски тела… и криков никто не слышал За грохотом музыки и шумом прибоя – В тот год снова в моду вошел хэви-метал. Убийца похитил с десяток парней и девчонок, Их уволок в море… А на заре – трупы. Рот говорил – он решил поначалу, Что это – дела конкурентов, Усилил охрану, в воздух поднял вертолеты, В море спустил катера – ведь убийца вернется… И он возвращался – снова, снова и снова. Но на пленках видеокамер не было ничего. Что это – не знал никто, но, черт возьми, Оно отрывало головы, руки и ноги, Выдирало из пышных грудей силикон, На песке оставляло яички с высосанными стероидами – Сморщенные, словно морские моллюски… Рот зверел – пляж был явно уже не тот. Вот тогда он мне позвонил… Я перелез через спящих цыпочек разного пола И тронул плечо Рота. Глазом моргнуть не успел – а десяток серьезных стволов Целят уже мне в сердце и между глаз. И я сказал: «Эй, я не монстр. В смысле – Не монстр, который вам нужен… Пока что». Я сунул ему визитку. «Тальбот, – сказал он. – Вы готовы решить проблему? С вами я говорил?» «Точно, – сказал я (полуденное рычанье)… – А у вас – проблема, которую надо решить. Сделка: я устраняю вашу проблему, А вы мне платите бабки, бабки и бабки». Рот отвечает: «Конечно, мы все обсудили. Как скажете. Сделка есть сделка. Я-то считаю: либо евроизраильтяне, Либо китайцы… Боитесь их?» «Нет, – говорю. – Я их не боюсь». Типа я даже подумал – застать бы это местечко В полной красе. Поредели ряды красоток-красавчиков Рота, И, если поближе глянуть, совсем не так уж Они мускулисты и пышногруды. Закат. Началась вечеринка. Я Роту сказал – терпеть не мог хэви-метал Даже в самом его начале… Он

отвечает: на вид вы моложе, чем в жизни. Ох и громко… от усилителей вибрирует все побережье. Я раздеваюсь – пора. И жду, Четвероногий уже, в прогалине дюн. Жду дни и ночи, ночи и дни – жду. «Где, твою мать, ты сам и где твои люди? – Спросил меня Рот на третий уж день. – Где? За кой тебе хрен я плачу? Прошлой ночью на пленке был Только пес какой-то громадный». Но я усмехаюсь. «Вашей проблемы Пока что нет и следа, – сообщаю ему. – А был я здесь постоянно». «Говорю тебе, – он орет, – это израильтяне! Нельзя доверять европейцам!» Третья ночь. Огромная, красная, как неон, луна. Двое играют в прибое. Парень с девчонкой. Гормонов в них еще больше, чем наркоты. Девчонка визжит и смеется, Медленно бьется прибой. Был бы здесь враг – пахло бы самоубийством, Но враг приходит на берег не каждую ночь, И они танцуют в прибое, Плещутся и вопят… а у меня острый слух (Чтобы лучше их видеть), глаз острый (Чтоб лучше их слышать), А они, мать их так, молоды, счастливы… черт, Прямо хочется плюнуть. Что для таких, как я, поганей всего – Это когда дар смерти таким, как они, дается. Первой кричит девчонка. Лик красной луны – высоко, Полнолунье было вчера. Я вижу – она упала в прибой, как если б Там была глубина двадцать футов – не два, Как если б ее в песок засосало. Парнишка бежал, Прозрачная струйка мочи текла из-под плавок, Бежал, спотыкался, орал… Оно вышло из воды – медленно, как персонаж Из дешевого фильма ужасов в скверном гриме. Загорелую девушку оно несло на руках. Я зевнул, как большая собака, И принялся вылизываться. Оно откусило девчонке лицо, тело швырнуло в песок, Я подумал: «Мясо и химикаты. Как просто Их превратить в мясо и химикаты, один укус – И они – только мясо и химикаты!..» Подбежали охранники Рота. Ужас в глазах, В руках – автоматы… Оно похватало их, Разорвало в клочья – и бросило на песок, Лунным залитый светом. Оно побрело неловко по пляжу, белый песок Лип к серо-зеленым лапам, перепончатым и когтистым. «Клево, мам!» – завыло оно. Какая ж мать, – я подумал, – родить умудрилась такое? Я слышал – там, выше по пляжу, орет Рот: «Тальбот, поганая сволочь! Ты где, Тальбот?» Я встал, потянулся и рысцой потрусил по пляжу. «Ну, здравствуй», – сказал я. «Ой, песик», – откликнулся он. (Я ж тебе оторву волосатую лапу и суну в глотку!) «Так, – говорю, – не здороваются…» Он говорит: «Я Грэвд-Эл. А ты кто – Тузик, воющий сукин сын?» (Ох, отделаю я тебя – в клочки разметаю!) «Изыди, ужасный зверь», – говорю. Он смотрит – глаза блестят угольками в трубочке с крэком. «Изыди? Ты че, парень? И кто же меня заставит?» Рыкаю: «Я. Я! Я – в авангарде». Он поглядел глуповато, обиженно и растерянно… Даже Стало жаль его на минутку. А потом из-за облака вышла луна. Я завыл. Вместо кожи была у него светлая чешуя, Зубы – острее акульих, Пальцы – перепончаты и когтисты. Он зарычал – и рванулся к моей глотке. Он кричал: «Да что ты такое?!» А потом: «Нет, нет и нет!» А потом: «Черт, так нечестно!» А потом – ничего… не было, Не было слов, Ведь я оторвал ему руку И отшвырнул в песок, И мгновенье еще пальцы Пустоту исступленно хватали. Грэнд-Эл рванулся к воде – я почесал следом, Соленой была вода, и смрадной – его кровь, Черный ее вкус я ощущал в пасти. Он нырнул – я за ним, все глубже и глубже, И когда я почувствовал: легкие разорвутся, И будут раздавлены горло, и череп, и мозг, и грудная клетка, И набросятся полчища монстров, и просто придушат, Мы приплыли к останкам нефтяной вышки. Вот куда приполз подыхать Грэнд-Эл! Наверное, в этом месте он и родился: Ржавый скелет буровой, брошенный в море. Он почти уж подох, когда я к нему подошел, Я не стал добивать – пусть уж сам… Выйдет тот еще корм для рыб, Блюдо приопов – скверное мясо. И только, Пнув его в челюсть, я вышиб акулий зуб И взял на счастье… Тогда рванулась она – Бросилась – вся из сплошных клыков и когтей. Даже у зверя есть мать, – что тут такого? Матери есть у многих. Лет пятьдесят назад матери были у всех! Она оплакивала сына, вопила и причитала, Она спросила: «Как мог ты быть столь жестоким? Упав на колени, гладила сына и выла. А после мы говорили, с трудом слова подбирая… Что там было – дело не ваше. Вы или я такое делали раньше. Любил ли ее я, Убил ли… а сын ее мертв, как скалы. Мы по песку катились – шерсть трется о чешую, Загривок ее, зажатый моими клыками, Когти впиваются в спину… Старая, старая песня. Когда из прибоя я вышел, Светало. Рот поджидал. Я бросил на землю голову Грэнд-Эла, И липли песчинки к влажным еще глазам… «Вот она, ваша проблема, – сказал я Роту. – Да, – я сказал, – он мертв». А он спросил: «Что теперь?» Кровавое золото, говорю… «Ты считаешь, он на китайцев работал? – раздумался Рот. – Или на евроизраильтян? Или?» «Да он просто соседский парень, – сказал я. – Он на шум разозлился, и все тут». «Думаешь?» – Рот спросил. Глядя на голову, я бормочу: «Уверен». Рот спросил: «Да откуда он взялся?» Я стал натягивать шмотки, усталый от преображенья. «Из мяса и химикатов», – шепнул я. Он знал – я солгал, но волк рожден, чтобы лгать. Я сел на песок и стал любоваться заливом И утренним небом, в котором рождался день… И мечтал о дне, в который смогу умереть.

Мы можем дать скидку на опт

Если бы рассказы в этой книге были расположены в хронологическом порядке, а не так, как их расположил я, исходя из того, что подсказывал мне внутренний голос, твердивший: «так будет правильно», этот был бы сейчас первым. Однажды ночью в 1983 году я задремал под радио. Засыпая, я слушал передачу про оптовые покупки, а когда проснулся, передавали про наемных убийц. Отсюда и родилась эта история.

Прежде чем ее написать, я читал много рассказов Джона Колльера. Перечитав несколько лет назад свой, я понял, что сюжет вполне в его духе. Мой рассказ не настолько хорош, как его, и написан хуже; и, тем не менее, это все же рассказ Джона Колльера, а когда я его писал, я этого не заметил.