Дым Отечества
Шрифт:
– Хочешь, твой поставлю? – предложил Бардзимашвили.
– Нет уж. Уволь.
– А чей? Только скажи, все сделаю, начальник.
Фомин только крякнул. Действительно, чей? Он перебрал варианты, и вышло, что нарочито кукольный есть лучший вариант. Если тебе Буратино имя…
– Делай, как знаешь, – дал он наказ подчиненному и вышел из каморки.
Куда идти? Теперь он подвахтенный, а подвахтенный обязан не покидать корабль без особого на то распоряжения Командора. Дождешься распоряжения, как же! Не такой это человек.
Он вздохнул.
Хочешь
Медблок располагалась рядом – даже межзвёздный крейсер не столь велик, чтобы медики оказались далеко. Да и не положено медикам быть далеко, бывают ведь происшествия посерьёзнее, чем примерещившаяся Красная Бусина, – и пальцы сами коснулись деревянной ручки отвертки. Оно, конечно, замшелое суеверие, хоть по дереву стучи, хоть по голове, причинно-следственной связи с травматизмом, инфекцией и прочими напастями никакой, но и вреда не накличешь…
Думай, не думай, а через семь часов начнётся Торможение. Всяк делал вид, что Торможение – штука самая обыкновенная, проверенная, а то, что два из пяти беспилотных межзвёздников, запущенных прежде, попросту исчезли – так на то на «Королёве» бортмехаников и держат. Что сломается – поправят и наладят. Бортмеханики, навигаторы, силовики, числовики – восемнадцать человек обеспечивают собственно полёт, остальные же – учёные. Учёным интересно всё. Сам процесс перехода от скоростей релятивистских к скоростям ньютоновским волнует и радует. Бортмеханика же волнует другое – чтобы всё работало штатно.
Ноги сами повели в медблок. Ах, Красная Бусина, Красная Бусина…
Очень не хотелось признаваться в мороках, но как не признаться? Все равно, что утаить неисправность в агрегате утилизации: день сойдет, и два сойдет, а на третий такое попрёт…
Шёл он путём кружным – отчасти из-за желание осмотреть корабль собственными глазами, не всё ж постовым доверять. И вообще, кружной путь вводит в заблуждение межзвёздных шпионов и диверсантов.
Зашел в зооблок. Вместе с людьми честь первого полёта к звездам разделили свиньи. Не морские, а самые обыкновенный, гваздёвской крупнопятачковой породы. Взяли в полёт полдюжины свинок, в пути они усиленно плодились, и вернётся целое стадо на радость исследователям. Их, свинок, можно исследовать куда интенсивнее, а в биохимическом отношении человек и свинья – братья. Кто более матери-природе ценен? Когда мы говорим свинья, подразумеваем…
Для Фомина зоозона была участком особой ответственности: если утилизирующая система выдержит стадо свиней, она выдержит что угодно – так считали конструкторы «Королёва».
И она выдерживала! Почему нет? Свиньи не имеют обыкновения засорять утилепроводы вакуум-фонарями, карманными фляжками, деталями спортивных тренажеров и протезами верхней правой конечности. Последний случай был самый загадочный: никто из экипажа «Королёва» такого протеза не имел. Верно, ещё во время строительства забыли. Утилизатор, разумеется, мог размолоть в молекулярную пасту и протез, но на всякий случай, встречая диковинку, запрашивал подтверждение у человека:
А человеком таким был дежурный бортмеханик…
После зоозоны он ещё немножко прогулялся по парковой полосе, подышал хвойным воздухом и уж только потом направился к Норейке.
Цифруша здесь делал вид, что с Фоминым не знаком, и дверь распахивать не собирался.
– Погодите минуточку, сейчас освобожусь, – донёсся из интеркома голос врача.
– Жду, жду, – радостно ответил Фомин. А чему радоваться-то, ведь не зубы лечить пришёл, не нарыв вскрывать. Нарыв и сам вскроется, а зубы теперь болят редко, после открытия симбивакцины. Открыли её как раз в год рождения Фомина, и потому о зубной боли и страхе перед врачом он знает преимущественно по классической литературе. Чехов, Чапек, Чхартишвили…
Он сел на скамеечку. Такие скамеечки стояли в девятнадцатом веке перед земскими больничками, и оформители посчитали, что лучше и придумать нельзя. Напротив скамеечки – панно: озерцо, камыш, серое небо. Шалашик; костёр едва дымится. Финское лето. Человека не хватало, и художник сумел так построить пейзаж, что присутствие этого человека за спиной ощущалось всеми фибрами души.
Хотя в медблоке, поди, среди множества приборов нет такого – по фибрам души.
На панно облачко закрыло северное солнце. Того и гляди, дождь пойдет.
Норейка вызвал его раньше, чем упали первые капли.
Кабинет врача – это не каморка бортмехаников. Опять же размеры не играли значения. И чистота что здесь, что там одинаковая. Просто и у Норейки вид медицинский, и в воздухе что-то медицинское. Спирт, он хоть теоретически есть жидкость без запаха, но практически если ты его за пять шагов носом не распознаешь, значит ты неправильный бортмеханик.
Пахло спиртом не из легких Норейки, разумеется. Просто – витало в воздухе. От предыдущего посетителя? То-то ждать пришлось. Или Норейка обработал спиртом руки? Предрассудок, традиция, но заманчивая традиция…
– Присаживайтесь, пожалуйста, – Норейка указал на «кресло пациента диагностическое».
Он сел.
Пока сидишь, кресло снимает множество показателей, несравненно больше, что могут личные браслеты. Много чего в этом кресле спрятано, он, Фомин, сам его и устанавливал за неделю до отлёта: прежнюю модель признали устаревшей.
– Что тревожит, Корней Петрович?
– По медицинской части ничего. Почти ничего. Просто вы говорили – докладывать о всяких странностях, непонятках, мороках. Вот я и пришёл.
– Были мороки?
– Совершенная ерунда. Красная Бусина. Даже толком не уверен, что видел. Будто действительна бусина. Крупная, с вишенку, совершенно круглая и светится вишнево – не очень ярко, но несомненно. Смотрю неотрывно, а рука за отвёрткой тянется. Достать не успел – исчезла бусина. Я не моргал. Вот она есть – и вот её нет. Никакой электростатики, я проверил. Да там как раз и постовой тринадцать – бис. Барахлит постовой, я его как раз проверять пришёл. Вдруг и связано с Красной Бусиной.