Дым
Шрифт:
"И все это разом, безо всякого повода, перед чужими, в кофейной,размышлял Литвинов, глядя на белокурые волосы, светлые глаза, белые зубы своего нового знакомца (особенно смущали его эти крупные сахарные зубы да еще эти руки с их неладным размахом),- и не улыбнется ни разу; а со всем тем, должно быть, добрый малый и крайне неопытный..."
Ворошилов угомонился, наконец; голос его, юношески звонкий и хриплый, как у молодого петуха, слегка порвался... Кстати ж, Бамбаев начал декламировать стихи и опять чуть не расплакался, что произвело впечатление скандала за одним соседним столом, около которого поместилось английское семейство, и хихиканье
– Ну,- воскликнул Бамбаев, грузно приподнимаясь со стула,- теперь чашку кофе, и марш! Вон она, однако, наша Русь,- прибавил он, остановившись в дверях и чуть не с восторгом указывая своей мягкой, красною рукой на Ворошилова и Литвинова...- Какова?
"Да, Русь",- подумал Литвинов; а Ворошилов, который уже опять успел придать лицу своему сосредоточенное выражение, снисходительно улыбнулся и слегка щелкнул каблуками.
Минут через пять они все трое поднимались вверх по лестнице гостиницы, где остановился Степан Николаевич Губарев... Высокая стройная дама в шляпке с короткою черною вуалеткой проворно спускалась с той же лестницы и, увидав Литвинова, внезапно обернулась к нему и остановилась, как бы пораженная изумлением. Лицо ее мгновенно вспыхнуло и потом так же быстро побледнело под частой сеткой кружева; но Литвинов ее не заметил, и дама проворнее прежнего побежала вниз по широким ступеням .
IV
– Григорий Литвинов, рубашка-парень, русская душа, рекомендую,- воскликнул Бамбаев, подводя Литвинова к человеку небольшого роста и помещичьего склада, с расстегнутым воротом, в куцей куртке, серых утренних панталонах и в туфлях, стоявшему посреди светлой, отлично убранной комнаты,- а это,- прибавил он, обращаясь к Литвинову,- это он, тот самый, понимаешь? Ну, Губарев, одним словом.
Литвинов с любопытством уставился на "того самого". На первый раз он не нашел в нем ничего необыкновенного. Он видел перед собою господина наружности почтенной и немного туповатой, лобастого, глазастого, губастого, бородастого, с широкою шеей, с косвенным, вниз устремленным взглядом. Этот господин осклабился, промолвил: "Ммм... да... это хорошо... мне приятно..." - поднес руку к собственному лицу и, тотчас же, повернувшись к Литвинову спиной, ступил несколько раз по ковру, медленно и странно переваливаясь, как бы крадучись.
У Губарева была привычка постоянно расхаживать взад и вперед, то и дело подергивая и почесывая бороду концами длинных и твердых ногтей. Кроме Губарева, в комнате находилась еще одна дама в шелковом поношенном платье, лет пятидесяти, с чрезвычайно подвижным, как лимон желтым лицом, черными волосиками на верхней губе и быстрыми, словно выскочить готовыми глазами, да еще какой-то плотный человек сидел, сгорбившись, в уголку.
– Ну-с, почтенная Матрена Семеновна,- начал Губарев, обращаясь к даме и, видно, не считая нужным знакомить ее с Литвиновым,- что бишь вы начали нам рассказывать ?
Дама (ее звали Матреной Семеновной Суханчиковой, она была вдова, бездетная, небогатая, и второй уже год странствовала из края в край) заговорила тотчас с особенным, ожесточенным увлечением:
– Ну, вот он и является к князю, и говорит ему: Ваше сиятельство, говорит, вы в таком сане и в таком звании, говорит, что вам стоит облегчить мою участь? Вы, говорит, не можете не уважать чистоту моих убеждений! И разве можно, говорит, в наше
– Ну, что он сделал?
– промолвил Губарев, задумчиво закуривая папироску. Дама выпрямилась и протянула вперед свою костлявую правую руку с отделенным указательным пальцем.
– Он призвал своего лакея и сказал ему: "Сними ты сейчас с этого человека сюртук и возьми себе. Я тебе дарю этот сюртук!"
– И лакей снял?
– спросил Бамбаев, всплеснув руками.
– Снял и взял. И это сделал князь Барнаулов, известный богач, вельможа, облеченный особенною властью, представитель правительства! Что ж после этого еще ожидать ?
Все тщедушное тело г-жи Суханчиковой тряслось от негодования, по лицу пробегали судороги, чахлая грудь порывисто колыхалась под плоским корсетом; о глазах уже и говорить нечего: они так и прыгали. Впрочем, они всегда прыгали, о чем бы она ни говорила.
– Вопиющее, вопиющее дело!
– воскликнул Бамбаев.- Казни нет достойной!
– Ммм... Эмм... Сверху донизу все гнило,- заметил Губарев, не возвышая, впрочем, голоса.- Тут не казнь... тут нужна... другая мера.
– Да полно, правда ли это?
– промолвил Литвинов.
– Правда ли?
– подхватила Суханчикова.- Да в этом и думать нельзя сомневаться, д-у-у-у-у-мать нельзя...- Она с такою силою произнесла это слово, что даже скорчилась.- Мне это сказывал один вернейший человек. Да вы его, Степан Николаевич, знаете - Елистратов Капитон. Он сам это слышал от очевидцев, от свидетелей этой безобразной сцены.
– Какой Елистратов?
– спросил Губарев.- Тот, что был в Казани?
– Тот самый. Я знаю, Степан Николаич, про него распустили слух, будто он там с каких-то подрядчиков или винокуров деньги брал. Да ведь кто это говорит? Пеликанов ! А возможно ли Пеликанову верить, когда всем известно, что он просто - шпион!
– Нет, позвольте, Матрена Семеновна,- вступился Бамбаев,- я с Пеликановым приятель; какой же он шпион?
– Да, да, именно шпион!
– Да постойте, помилуйте...
– Шпион, шпион!
– кричала Суханчикова.
– Да нет же, нет, постойте; я вам что скажу,- кричал в свою очередь Бамбаев.
– Шпион, шпион!
– твердила Суханчикова.
– Нет, нет! Вот Тентелеев, это другое дело!
– заревел Бамбаев уже во все горло.
Суханчикова мгновенно умолкла.
– Про этого барина я достоверно знаю,- продолжал он обыкновенным своим голосом,- что когда Третье отделение его вызывало, он у графини Блазенкрампф в ногах ползал и все пищал: "Спасите, заступитесь!" А Пеликанов никогда до такой подлости не унижался.
– Мм... Тентелеев...- проворчал Губарев,- это... это заметить надо.
Суханчикова презрительно пожала плечом.
– Оба хороши,- заговорила она,- но только я про Тентелеева еще лучше анекдот знаю. Он, как всем известно, - был ужаснейший тиран со своими людьми, хотя тоже выдавал себя за эманципатора. Вот он раз в Париже сидит у знакомых, и вдруг входит мадам Бичер-Стоу,- ну, вы знаете, "Хижина дяди Тома". Тентелеев, человек ужасно чванливый, стал просить хозяина представить его; но та, как только услыхала его фамилию: "Как?
– говорит, - сметь знакомиться с автором Дяди Тома?
– Да хлоп его по щеке!- Вон!
– говорит,- сейчас!" И что ж вы думаете? Тентелеев взял шляпу, да, поджавши хвост, и улизнул.