Дым

Вилета Дэн

Выйдя от директора, Чарли едва не сталкивается со Суинберном, который стоит в темноте на верхней лестничной площадке и тяжело дышит, словно только что прибежал. Чарли быстро проходит мимо, стараясь внушить себе, что это лишь случайность. На нижней площадке горят газовые лампы, но пыль там не танцует. Только при проходе мальчика она поднимается и парит в воздухе, словно черный снег.

– Так ты едешь со мной как нянька или как шпион Траута?

Они опять сидят на полу умывальни – за ваннами их не видно. Сверху, там, где под самым потолком перекрещиваются медные трубы, сидит паук

в треугольнике паутины. Может быть, он мертв – попал в собственную ловушку и погиб. А может быть, и нет.

Чарли пропускает вопрос мимо ушей. Допустим, Томас злится, но ведь и он, Чарли, тоже. Оба сняли сорочки на тот случай, если начнут дымить. Пятен быть не должно.

– Надо было рассказать мне, Томас, – говорит он. – Я же твой друг.

Томас отвечает, не глядя на Чарли:

– Да, Чарли, ты мой друг. Но останешься ли ты моим другом, когда я убью кого-нибудь? Когда я стану той женщиной в петле, а тебе будет казаться, будто моя грязь запачкала твою душу? – Он сердито сплевывает, и от слюны поднимается белый дым. – Я гнию. Изнутри. Тут у меня растет что-то, похожее на рак. – Забыв раскрыть сжатую в кулак ладонь, он трет грудь и живот. – Ренфрю говорит, что на континенте есть машина… Ты становишься перед чем-то вроде зеркала, и в нем видна твоя грудная клетка. Кости, если посмотреть туда, белы как снег. А твой дым похож на туман. Чем чернее дым, тем светлее его отражение. – Он снова сплевывает и смотрит на струйку дыма. – Через год-другой я буду сиять как ангел от своей черноты.

Чарли не знает, что сказать. Он уже думал о том, как пересказать Томасу беседу с директором. «Тебя можно излечить», – хочет он сказать, но слова застревают у него в горле.

Когда-нибудь тебя можно будет излечить.

Это совсем не одно и то же.

– Ты с ним знаком? – спрашивает Чарли. – С дядей, который тебя пригласил?

– Видел его в детстве однажды. Вместе с женой. Помню только лысого мужчину и женщину в нарядном платье на другом конце комнаты. Я был слишком мал, чтобы меня представили. Ну, ты знаешь – детские годы греха.

Чарли видит, что Томас снова сплевывает, и понижает голос до шепота:

– Почему ты не можешь поехать домой на Рождество?

Томас фыркает. Струя воздуха окрашена темным цветом.

– Там никого нет. Мать умерла.

– А твой отец?

– Умер. – Теперь он дымит – и через рот, и через кожу. – Опозорен.

– Что он сделал, Томас? Скажи мне.

– Что он сделал? Избил человека до смерти.

Слова падают жестко, коротко, безжалостно. «Вот я какой, – словно говорит Томас, – весь перед тобой, как на ладони». Но также: «Не дави на меня сейчас. А то сломаюсь».

Чарли слышит это и сдерживает дрожь.

– Он избил человека, – повторяет он бестелесным голосом. – Очень хорошо. Как любезно с его стороны. Значит, мы сможем провести каникулы вместе.

Сердце Томаса бьется раз, другой, прежде чем он может что-то сказать или сделать. Его дым меняется, светлеет, становясь скорее серым. Один подросток выдыхает смесь эмоций, второй вдыхает ее. Инфицировать – значит поделиться бременем.

– Придурок.

– Всегда пожалуйста.

Чарли ждет, пока дыхание обоих не выровняется и его кровь не очистится от дыма Томаса. Он словно вернулся в дом после бега наперегонки со штормом – слегка сожалея, что

все кончилось. Потом он меняет тему:

– Где ты был целый день? Я обыскал всю школу.

Вопрос преображает Томаса, заставляет его на время забыть о своей обреченности. Он таинственно ухмыляется:

– Ну, сначала я был у Ренфрю. Сидел там целых три часа. А потом я отправился к Фойблсу, чтобы тот помог мне с математикой. – В его глазах мелькает насмешка. – Он весь занервничал: пришел, понимаете, демон в обличье школьника.

– По математике? Но у тебя с ней все в…

В ответ Томас раскрывает кулак, который не разжимал с тех пор, как вышел из дортуара. В нем лежат два небольших кубика, прозрачных, как сосульки. Сначала Чарли не понимает, что это такое, но спустя две секунды его озаряет догадка. От восторга и ужаса спина его холодеет.

– Он поймет, что это ты, – шепотом говорит он.

– Может быть. Там лежало пять штук. Но кто знает, вдруг он не пересчитывал.

– Наверняка пересчитывал!

Чарли пытается представить, как Томас обшаривает стол в кабинете Фойблса, пока тот стоит к нему спиной. Это кажется невероятным. Томас замечает недоумение на его лице.

И улыбается:

– Фойблс оставил меня одного в гостиной. Ему понадобилось свериться с книгами. Похоже, он держит их под кроватью, судя по звукам, которые доносились из спальни. Как будто нужно передвинуть всю мебель, чтобы добраться до Ньютона. Его не было полчаса.

Все еще не в силах поверить в это, Томас трясет головой.

– Ты дымил?

– Чуть-чуть. Но я открыл окно. Когда Фойблс вернулся, запаха почти не осталось. И он был весь поглощен вопросом, который я задал.

«Вор». Чарли старается прогнать эту мысль, но в коротком слове есть и доля восхищения. Его давно озадачивала почти неразрывная связь греха и отваги.

– Ну что, давай? – предлагает Томас. – Вместе?

Они берут по леденцу. Чарли смотрит свою конфету на свет и обнаруживает сбоку клеймо: буквы «Б&С», а сверху – стилизованная корона. Королевская печать.

Прозрачный кубик ничем не пахнет.

– Давай. На счет «три».

Томас считает. Каждый кладет свой леденец на язык, как кусок сахара, осторожно прижимает к верхнему нёбу и ждет, когда конфета начнет таять. Появляется привкус лимона и резкие травяные ноты хлородина. Конфета тает медленно: приходится сосать ее, жевать, катать языком. Чарли ждет чего-то – пощипывания, головокружения, какого-то изменения в себе: прилива сил, внезапной сонливости, алкогольного возбуждения. Но ничего не происходит, вообще ничего. Глядя на Томаса, Чарли понимает, что его друг ощущает то же самое. Наконец они проглатывают последние кусочки. От леденца остается лишь лекарственный запах, впитавшийся в десны, словно ты только что почистил зубы.

Разочарованные, они долго сидят в полном молчании.

– И что это означает? – спрашивает Чарли, когда тишина становится невыносимой.

– Это означает, – говорит Томас, – что мы ничего не понимаем. Ничегошеньки.

Когда они поднимаются на ноги, паук наверху подрагивает, имитируя жизнь.

Суинберн

Мальчик обращается ко мне с вопросом после вечерней службы. Фамилия – Крейцер, имя – Мартин Герман. Первый год старшей школы. Немец. Натурализованный, думаю, как и вся семья, уже несколько поколений.