Дзержинский
Шрифт:
Начало мая 1902 года выдалось солнечным. Пользуясь довольно свободным режимом — весь день камеры в пересыльной тюрьме были открыты, — большинство ссыльных с утра и до вечера находились во дворе. Одни проводили время в беседах с земляками или товарищами, другие искали новых знакомств или просто блаженствовали, греясь на весеннем солнышке и отдыхая от утомительного этапного пути.
Феликс Эдмундович Дзержинский прибыл сюда несколько дней назад, но уже успел определить, что большинство содержавшихся в тюрьме ссыльных принадлежит к социал-демократам или к социалистам-революционерам. Именовались
Настроение у Дзержинского боевое, приподнятое. Еще бы! По пути в Сибирь и здесь, в Александровской тюрьме, он перезнакомился с социал-демократами из самых разных мест: с Украины и Кавказа, из центральных русских губерний и из Бессарабии, из Риги и Пскова. Работая в Варшаве, он, конечно, знал о существовании социал-демократических организаций в различных пунктах Российской империи, однако только сейчас воочию убедился, как широко и глубоко проникли в массы социал-демократические идеи. Дзержинского радовало и то, что большинство ссыльных социал-демократов считает себя «искровцами». Он и сам причислял себя к «искровцам», и был в свое время рад узнать, что «Искрой» руководит Владимир Ульянов.
Николай Алексеевич Скрыпник, товарищ по этапу, рассказал, что Ульянов в партийной среде больше известен как Ленин — псевдоним, которым он подписывает теперь многие свои работы.
В Александровской пересыльной тюрьме Дзержинский встретил ссыльных, сидевших там по десять месяцев. Это был вопиющий произвол.
— Послушайте, Сладкопевцев, — обратился Феликс к эсеру, непременному участнику всех дискуссий между ссыльными, — давайте на время оставим наши теоретические разногласия и выступим совместно. Ведь от произвола администрации страдают все.
— Давайте, — согласился Сладкопевцев. — Откровенно говоря, живое дело мне тоже приятнее разговоров.
Поддержка эсеров и других политических была обеспечена. Оставалось уговорить уголовников, содержавшихся вместе с политическими ссыльными. Среди ссыльных-уголовников нашлось несколько из Варшавы и Вильно. С помощью «земляков» Феликс быстро сговорился и с остальными.
6 мая 1902 года в Александровской пересыльной тюрьме произошло событие, никакими тюремными правилами не предусмотренное: состоялось общее собрание ссыльных. Председательствовал Дзержинский.
— Товарищи! Нас держат здесь незаконно. Мы все приговорены к ссылке, а не к тюремному заключению. Предлагаю предъявить начальнику тюрьмы требование: немедленно сообщить нам, кто и куда будет сослан и когда отправлен.
Предложение было принято единогласно.
— Никаких требований не признаю. Прошу разойтись по камерам — таков был ответ начальника тюрьмы Лятоскевича.
— Администрация не желает с нами разговаривать, но мы заставим ее считаться с нами, — заявил Дзержинский. — Выкинем из тюрьмы всех надзирателей и не пустим никого до полного удовлетворения наших требований.
— То есть как это выкинем? — опешил от такого неслыханного предложения кто-то из ссыльных.
— А так. Возьмем за шиворот и выкинем. Надзирателей внутри тюрьмы единицы, дежурят без оружия и
Эта мера, как крайняя, была заранее обусловлена Дзержинским с его товарищами социал-демократами. После небольших колебаний присоединились к нему и все остальные ссыльные.
У надзирателей отобрали ключи и выставили их за ворота. Ворота заперли, да еще и забаррикадировали.
Утром над воротами тюрьмы гордо развевался красный флаг с надписью: «Свобода». Вблизи собралась порядочная толпа. Глазели на флаг как на чудо, пока не показалась рота солдат и молодой поручик не пропел фальцетом: «Р-р-разойдись!»
Отогнав на приличное расстояние любопытных, рота развернулась в цепь и окружила тюрьму.
Передав командование усатому унтеру, поручик отправился к Лятоскевичу. Он доложил, что имеет секретный приказ: оружия не применять. Что же делать, если бунтовщикам взбредет в голову выйти из тюрьмы?
Этот непонятный для начальника тюрьмы и присланного ему в помощь офицера приказ был вызван отнюдь не человеколюбием генерал-губернатора. У того были свои резоны.
Взять тюрьму штурмом труда не представляет: она отгорожена от женского корпуса Александровского централа простым частоколом, а ссыльные безоружны, полагал чиновник. Но какой разразится скандал! Во-первых, не обойдется без жертв, а это значит — огласка на всю Россию; во-вторых, начнутся протесты в беспорядки среди политических заключенных в ссыльных по всей Восточной Сибири, а может быть, и в других местах. Понаедут разные комиссии, и кто знает, может быть, и с губернаторским креслом придется расстаться.
Вот почему, подучив донесение от Лятоскевича и взвесив все обстоятельства, его превосходительство изволил приказать: «Этому идиоту» — так генерал-губернатор именовал начальника тюрьмы, — урезонить бунтовщиков и уладить дело мирным путем; в помощь Лятоскевичу послать солдат, но только для «устрашения», а огня без его ведома и указания не открывать.
Еще его превосходительство распорядился в официальных бумагах события в Александровской пересыльной тюрьме именовать не бунтом, а «демонстрацией политических ссыльных». Главное же, что сделал предусмотрительный иркутский генерал-губернатор, — это послал телеграфный запрос губернатору якутскому с просьбой срочно, телеграфом, сообщить места поселения ссыльных, содержащихся в Александровской тюрьме.
А в Александровском солдаты, выставив у тюрьмы караулы, отправились спать. Ушел домой, шатаясь от усталости, Лятоскевич. В течение дня он несколько раз пытался «урезонить» бунтовщиков. Переговоры велись самым позорным для начальника тюрьмы образом — через щель в заборе. Ссыльные вручили Лятоскевичу заявление на имя прокурора Иркутской судебной палаты с жалобой на неудовлетворение их законных требований. Заявление подписали Дзержинский и еще пять ссыльных.
Тюрьма не спала. Ссыльные с минуту на минуту ждали, что солдаты и надзиратели попытаются овладеть тюрьмой. Еще вечером появление солдат напугало кое-кого. Начались разговоры: не следовало-де заниматься самоуправством и не лучше ли теперь же кончить эту волынку. Дзержинский, Урицкий, Скрыпник, Сладкопевцев и другие, более решительные, уговаривали колеблющихся держаться стойко.