Дзержинский
Шрифт:
Два письма Феликса, присланные нелегально, пришли в Краков почти одновременно. Первое — Зосе. Он писал о том, что 12 мая 1914 года Варшавский окружной суд за побег с поселения приговорил его к трём годам каторги. «Дело слушалось не более 20–30 минут вместе с совещанием судей и чтением приговора». Далее Феликс, как мог, старался успокоить жену, писал о своей любви к людям, о своей вере в лучшее будущее человечества и о том, что сознание выполненного долга делает его счастливым. Второе письмо было к Флориану — Стефану Братману, заменившему
Флориан поручил заняться расшифровкой письма Зосе и своей жене, члену СДКПиЛ, Марии Братман.
Две недели корпели Зося и Мария над этим письмом. Оно содержало соображения Феликса и установленные им факты провокации в партийных организациях СДКПиЛ в Королевстве Польском.
— Поражаюсь, какой сизифов труд, какая выдержка и изобретательность потребовались Юзефу, чтобы в тюремных условиях зашифровать письмо и переписать его химическим способом, — удивлялась Мария.
— Ты плохо его знаешь, — отвечала Зося, — если нужно для дела, он и не на такое способен. Его воля, энергия, трудоспособность просто неисчерпаемы. Я убедилась в этом еще здесь, в Кракове, когда помогала ему готовить материалы для «Червоного штандара» и вести переписку с партийными организациями в крае.
Три года — не так уж много. Если бы только три! Но Зося знала, что впереди у Феликса еще суд и еще приговор. Сколько дадут тогда? Как долго ей придется ждать? Счастье, что теперь с ней ее Ясик; спасибо тете Юлии — привезла, без него было бы труднее.
Уложив ребенка, Зося доставала и перечитывала письма Феликса из тюрьмы.
«…Тюрьма мучает и очень изнуряет, но это сейчас цена жизни, цена права на высшую радость, возможную теперь для людей свободных, и мука эта преходящая, она ничто, в то время как радость эта всегда жива, она высшая ценность».
А вот к Ясику:
«Дорогому сыночку Ясику Дзержинскому в Кракове в собственные ручки».
Зося взглянула на спящего сына и улыбнулась.
«Папа не может сам приехать к дорогому Ясику и поцеловать любимого сыночка и рассказать сказки, которые Ясик так любит. Поэтому папа пишет Ясику письмо с картинкой и в письме целует Ясика крепко-крепко и благодарит за письма. Пусть Ясик будет хорошим, здоровым и послушным и поцелует дорогую мамочку от Фелека и обнимет ее… и скажет, что Фелек здоров и вернется».
Зося взяла в руки исполненный Длутошовским силуэт Феликса. Зося верила, что Феликс сбежит с каторги и они с Ясиком увидят его даже раньше, чем она думает.
Выстрел в Сараеве [25] разбил ее надежды. Между ними надолго пролегла огненная линия фронта.
Феликса Эдмундовича в первые же дни войны перевели из X павильона в Мокотовскую каторжную тюрьму. Тут у него отобрали все личные вещи, надели арестантский халат и шапку, заковали в кандалы. Вскоре всех политических заключенных эвакуировали в глубь России.
25
28 июня 1914 года в городе Сараеве (центр
Отправили внезапно. Никто из заключенных не успел получить от родных продукты на дорогу. Ехали впроголодь, но в вагоне царило бодрое настроение. То в одном, то в другом конце вагона раздавалось:
— Вы слышали, в Баку была всеобщая забастовка!
— У нас в Лодзи рабочие построили баррикады, как в девятьсот пятом!
— А что делается в Петербурге! Огромные митинги и демонстрации. Полиция стреляла в рабочих.
Надеялись, что, как и в 1905-м, война приведет к революции.
На станциях из окон арестантских вагонов неслись революционные песни:
Вихри враждебные веют над нами, Темные силы нас злобно гнетут.По вагону бегал начальник конвоя.
— Прекратить пение!!! — исступленно кричал офицер.
Но мы поднимем гордо и смело Знамя борьбы за рабочее дело…Еще громче взвивалась «Варшавянка» — любимая песня русского и польского революционного пролетариата.
— Не давать им жрать! Они у меня по-другому запоют! — распорядился начальник конвоя.
Заключенных лишили скудной тюремной пищи.
— Товарищи, не сдавайтесь! — призывал Дзержинский. — Это произвол и беззаконие!
Пение продолжалось и на следующих стоянках.
Вечером пожилой заключенный упал без сознания. Лицо пепельно-серое, дыхание еле заметно. «Голодный обморок», — сразу определил опытный глаз Феликса.
— Вызови, братец, начальника конвоя, — обратился Дэержинскиц к часовому, дежурившему в коридоре.
Солдат подошел к купе начальника, затем вернулся.
— Их благородие велели передать: «Пусть, — говорит, — все подыхают с голоду».
На третий день Дзержинский заявил, что если начальник не явится немедленно, то на первой же остановке он выбьет окно и расскажет людям, как обращаются с заключенными.
Угроза подействовала. Дверь отворилась, и на пороге в окружении солдат появился грузный, уже немолодой офицер конвойной стражи.
— Мы требуем выдачи положенной нам пищи!
— Че-е-го?! «Требуем»? — лицо офицера побагровело. — Нет вам никаких поблажек и не будет!
— Мы будем протестовать! — заявил Дзержинский.
— Попробуйте только, прикажу стрелять!
Феликс Эдмундович почувствовал, как вся кровь бросилась ему в голову, стало трудно дышать. Он рванул ворот рубахи:
— Стреляйте!
Их взгляды скрестились. Наступило гробовое молчание. Первым не выдержал начальник конвоя. Повернулся и ушел из вагона. Облегченно вздохнули и солдаты, и заключенные, сгрудившиеся вокруг высокой, натянутой как струна фигуры Юзефа.
Через час заключенным принесли хлеб, селедку и махорку.