Джемо
Шрифт:
Приезжаем домой, и что же видим? Замок на двери сломан, все вещи искорежены, изрублены, литейный прибор вдребезги разбит. Как увидала Джемо свое разоренное гнездо, от горя обезумела: по дому бегает, за голову хватается, то плачет, то проклятья разбойникам шлет. Замучилась вконец, упала мне на грудь, заплакала.
— Не плачь, моя козочка, — говорю. — Не плачь, курбан. Мемо тебе все купит, еще краше у нас в доме будет. Не лей слез понапрасну,
Вытерла она кулаком глаза.
— Когда узнаю, кто это сотворил, своими руками глаза ему выцарапаю, крышу ему на голову обрушу.
На шум соседи сбежались, головами качают.
— Аман! Кто такую подлость учинил!
— А вы не видели, — спрашиваю, — чужих возле дома?
Ни один не признался. Каждый клянется:
— Пусть лопнут мои глаза, не видел. К празднику готовимся. Хлопот полон рот.
Пожаловался я жандармам. Пришли они, потоптались в доме, на бумаге что-то накорябали.
— Кого подозреваешь? — спрашивают.
— Откуда мне знать, дорогой? — говорю. — Знал, сам бы мерзавца за ворот тряханул.
— Подумай! Такое может сделать только личный враг. Есть у тебя враги? Воры бы вещи взяли, а тут ничего не взято, только поломано да порезано.
Кто бы это мог быть? На соседок указать — не сделают они такой пакости. Уж сколько лет рядом живем, худого от них не видал. На тетку подумать, так она с той поры, как убежала к своим, в нашу деревню и носа не кажет. На кого ни скажешь, все грех на душу примешь.
— Ты уж уволь меня, ищи сам, дорогой.
Говорю я это жандарму, у самого сердце словно сверлом сверлит: враг у меня объявился, да сметливый враг, коварный. До поры до времени затаится, свой час выжидает, а уж нанесет удар, то в самое темечко. Без промаха бьет. Он и дядю порешил, теперь, видать, до меня добирается.
Понял жандарм — не добьешься от меня толку, обозлился.
— Раз ты никого не подозреваешь, нам тут делать нечего.
Повернулся и пошел — отпугнул я его. Соседи тоже по своим домам разбрелись. Подхожу я к Джемо — она у окна стоит, закаменела вся.
— Давай-ка, курбан, — говорю, — приберемся в доме, пока ночь не настала.
— Нет, Мемо, — отвечает, — не лежит мое сердце теперь к этому дому. Уйдем отсюда, уйдем скорей!
— Куда же нам идти?
— А мне все равно.
Бросилась ко мне на шею.
— Уйдем, Мемо! Дядю твоего убили и тебя убьют.
— Куда пойдешь в такой час?
— Давай к отцу на мельницу подадимся. Засветло успеем добраться.
— Успеть-то успеем, да нельзя нам нынче отправляться.
Говорю, сам розы щек ее целую.
— Что так, Мемо? Или мула жалеешь, загнать боишься?
— Нет, мой цветок душистый, нет, моя газель. Ради тебя тыщу мулов загнать не жалко. Сама посуди: коли мы нынче же свое гнездо бросим да убежим, народ над нами потешаться станет. «Чуть припугнули их, — скажут, — они и дали деру». Как потом в лицо людям смотреть? Уж давай переночуем здесь. А завтра с рассветом — в добрый путь!
Смирилась Джемо. Не стали мы у соседей тюфяки просить. Постелили на пол тряпье, какое под руками было, сели на него. Достали из сумы гёзлеме, грецкие орехи, чокелек [35] . Закусили.
35
Чокелек —
Посадил я Джемо к себе на колени, стал ее песней укачивать.
Беда приходит не одна, Настали злые времена, Одно могу: с тобой обняться, Одной тобой душа полна…Уставила Джемо глаза на огонь, одна рука — в моей, другая косой играет. Вижу — не до песен ей. Оборвал свою песню, потрепал ее по щеке.
— Что запечалилась, лань моя?
Взяла мою руку, к губам своим прижала.
— Как нам врага своего распознать? Вот что мне покою не дает, Мемо. Один раз припугнул, другой раз нож в спину всадит, а нам и невдомек, с какой стороны беды ждать.
— И не спрашивай, сам диву даюсь. В жизни никого пальцем не тронул, косо ни на кого не глянул, а вот поди ж ты, врага смертного нажил.
— Чую, я тому виной. С меня все твои беды начались, враги появились.
Прижал я ее к себе, поцеловал в губы.
— Как не появиться, душа моя? На розы щек твоих, на мед губ твоих глядя, кого хочешь завидки возьмут. Весь мир на меня в обиде: женихи, невесты, матери невест, беки. И в нашей деревне и в твоей. Хочешь, по пальцам всех перечту.
— Брось смеяться. Уж кто из-за меня на тебя зуб точит, то не иначе как Сорик-оглу. Он на такие выходки горазд.
Погладил я ее по щеке.
— Грех нам на него напраслину возводить. Он нас уважил, землю предложил.
— Грех, говоришь? Не знаешь ты его. Эта тварь хуже шайтана. Ведь он нарочно таким прикинулся, чтобы ты на него не подумал.
— Да какой ему с нас прок?
— Поди узнай, что у подлого на уме. Гнездо наше разорил… Вроде грозится, а чем, не знаю.
— О том, что горшки побиты, тряпье изорвано, душа у меня не болит. Ремесло в руках дороже браслетов на руках. Пока я жив, не пропадем. Все заново купим, еще краше прежнего. А что до угроз, то послушай мое слово: не родился на свет еще такой джигит, чтобы нас с тобой застращал. Ну, хочешь, завтра же в город поедем, накупим всего, что пожелаешь? Уберемся в доме — любо-дорого!
Думал — развеселю ее, нет, не улыбнулась.
— Не хочу я ничего, Мемо. Они опять могут налететь, добро наше по ветру развеять. Тогда еще горше будет. К чему нам добро покупать врагу на потеху?
— Да что же нам теперь, в лохмотьях ходить, от врага хорониться?
Видать, по сердцу ей пришлось, что не сробел я, духом не пал. Обняла меня, по волосам гладит.
— Зачем в лохмотьях? У отца для нас место сыщется.
— Нельзя нам у него поселяться.
— А кто говорит «поселяться»? Из Карга Дюзю народ откочевывать собрался. Как станут с места сниматься, и мы с ними. Продадим дом, остатки барахла, накупим скотины: коз, овец, коров. Это тебе живые деньги, сами растут. Год пройдет — у нас уже свое стадо. И душа за него не болит. Куда ты, туда и скотина, всегда у тебя под рукой, что кошель золота в кармане. Одна разница, что золото мертвое, а скотина живая, с ней и поговоришь, и душу отведешь. Замычит, заблеет, ты уж знаешь, что делать: шерсть прочесать, подстилку поменять или соли дать. И скотина тебя без слов по глазам поймет, ни в чем тебе не откажет: на тебе шерсти, на тебе молока, вот тебе приплод!