Шрифт:
Между дачей, где жил Дима, и хозяйским домиком был сад, и от дачи к домику шла прямая дорожка. На полпути она пересекала лужайку, а посреди лужайки стояла калитка. Так смешно: никакого забора, а прямо поперёк дорожки — калитка. Дорожка раздваивалась, обегала калитку двумя тропочками с обеих сторон и шла дальше, а под самой калиткой росла густая трава. В стороне от калитки стояла скамейка и перед нею стол.
Дима выбежал на
— А почему у вашей Дуньки один глаз больше, чем другой? — спросил Дима, подходя. Ему было скучно на даче, и от скуки он приставал к малышам.
Маруся загородила Дуньку спиной.
— Не знаю. Отстань!
— А почему вдруг калитка? — спросил Дима. — Глупо: забора нет — и вдруг калитка.
— Не знаю. Говорю тебе — убирайся!
— „Не знаю“, — передразнил Дима. — Что ни спроси, всё „не знаю“ да „не знаю“!
Маруся заложила руки за спину, выставила ногу вперёд, задрала подбородок кверху и противным голосом сказала:
— Ах ты, знайка какой! А ты знаешь?
— Про что знаю? — не понял Дима.
— Да почему калитка?
— Конечно, знаю, — сказал Дима.
— Ну почему? Ну скажи!
— Не скажу. Не хочу. — Дима повернулся уходить.
— Ага! — закричала Маруся. — А вот и не знаешь! А вот и наврал! Сказать-то не можешь, вот и уходишь! Ага!
— Да, да, знаю, а вот не хочу сказать! А ты не ори! — крикнул Дима.
— Не знаешь! Не знаешь! Не знаешь! — хохотала Маруся. — Хвастун ты, ничего ты не знаешь! Правда, Вовка, он ничего не знает?
Вовка подскакивал, сидя на скамейке, и тоже хохотал:
— Не знает! Ничего не знает! Хвастун!
Надо было сейчас же, сразу, придумать что-то очень интересное про калитку! Сразу, скорей! И ничего не придумывалось…
Дима сел на скамью, сунул руки в карманы и спокойно сказал:
— Дурачьё. Ну, чего хохочете? Ну, хотите, скажу. Только это большой секрет.
Маруся сразу перестала смеяться.
— Ой, скажи! — прошептала она. — Мы никому не скажем!
— Мы никому не скажем! — повторил Вовка.
Как на зло, — ничего не придумывалось!
Дима сказал:
— Я боюсь вам говорить. Вы маленькие, разболтаете.
— Ни за что! — затопала ногами Маруся. — Ни за что, никому!
— Ни за что, никому! — повторил Вовка.
И вдруг — придумалось! Дима подсел ближе и зашептал:
— Калитка — это потому, что тут живёт волшебник… Джиахон Фионаф…
— Ой! — вскрикнула Маруся.
— Ты чего?
— Очень страшное имя… — пробормотала Маруся.
— А он сам ещё страшнее! — Дима захлебнулся. — Он такой страшный, такой страшный! Большой, как вон та ёлка, глаза как сковородки, и на голове перья…
Маруся и Вовка сели близко-близко к Диме и притихли. А у Димы вихрем закружились мысли в голове, и всё стало само придумываться, прерываться…
— По-вашему, это — лужайка? А на самом деле это всё — замок Джиахона Фионафа. Только днём замка не видно, ни ограды, ни стен,
— И ест? — спросил Вовка шёпотом.
— А это как ему вздумается. Кого съест, а кого и отпустит. А руки у него чёрные, и, на каждом пальце по штыку, как у винтовки.
— А ты… не врёшь? — еле слышно спросила Маруся.
— Ну вот! Зачем мне врать! Я сам его видал…
— Ну-у?! — Маруся прижалась к Диме.
— Конечно, сам видал! — захлёбывался Дима.
— Когда?!
— А вот помнишь, — я к вам прибегал вечером, мама присылала. Бегу назад, — а уж девять часов было, — а он стоит. У самой калитки. Поймать меня хотел, да я увернулся. А он мне кричит: „Если ещё раз попадёшься, поймаю и съем! И если болтать будешь, тоже съем“. Ну, вот, я и молчал.
— Мы никому не скажем! — уверила Маруся.
— Мы никому не скажем! — повторил Вовка.
— Конечно! — шептал Дима. — Ведь если вы скажете, вы меня погубите. И себя тоже. Видите, вон ворона сидит. Вы думаете, — это ворона? Это слуга Джиахома Фионафа. Она вот всё слушает, что говорят, а потом Джиахону Фионафу рассказывает…
Маруся ахнула.
— А она не слышала, что тынам сказал?
Дима покачал головой.
— Нет, она же далеко, а мы говорили шёпотом. А потом днём Джиахон Фионаф ничего не может. Только с девяти часов.
— А где же его замок? — спросила Маруся.
— Вот тут, везде. — Дима широко развёл руками.
Маруся и Вовка со страхом посмотрели на лужайку. Лужайка была: такая весёлая, ярко-зелёная, через неё бежала жёлтая дорожка, а по дорожке мелькали между тенями деревьев солнечные зайчики. А среди лужайки торчала из земли серая, угрюмая калитка — дверь в невидимый замок Джиахона Фионафа.
С этого дня Диме больше не было скучно на даче. И Вовка, и Маруся слушались его. Он хотел играть в казаки-разбойники, — играли в казаки-разбойники. Он хотел играть в пограничников, — играли в пограничников. А когда Маруся заикалась про игру в папу-маму или в куклы, Дима таращил глаза и шептал:
— Джиахон Фионаф не выносит, чтобы маленькие играли в больших… А ты видела, сколько сегодня ворон в саду?
И Маруся превращалась в разбойника.
Один раз, правда, она робко спросила:
— А как же? Ведь разбойники тоже большие? И в них, значит, нельзя?
Дима очень рассердился.
— Это же совсем другое дело! Это же не папа-мама!
И Маруся успокоилась.
Когда Диме надоедало играть, он уходил в сад и придумывал новое о Джиахоне Фионафе. Теперь он искал Джиахона Фионафа везде. Сидел на своём любимом бугре над прудом и старался разглядеть подводных слуг Джиахона Фионафа. Лежал в траве на спине и сквозь ветки деревьев смотрел, как по синему небу бежали белые облака, и в этих облаках искал страшное лицо Джиахона Фионафа. А потом рассказывал малышам, как из облака в пруд что-то упало, и из пруда высунулась огромная-огромная, — во-от такая! — рыба и поклонилась облаку… Наверное, на облаке ехал сам Джиахон Фионаф!