Джигит
Шрифт:
Матрос повертел в руках фуражку и вздохнул. Потом решительно тряхнул головой.
– Старший офицер в порт ушли и всех свободных с собой взяли. Шестерку мыть некому.
– Беда, - согласился Константинов.
– А вы наверное знаете, что на корабле больше людей нет?
– Да какие же люди? Нет людей.
– Тогда ничего не поделаешь, - и Константинов вздохнул в свою очередь. Видно, придется вам самому ее вымыть, поскольку вы ее старшина. До ужина времени много, а после ужина я проверю. Ступайте.
Борщев, однако, продолжал мять
– Может, позволите кого из сигнальщиков взять? Они мостик свой кончили.
– Значит, нашлись люди? Я так и думал, что найдутся. Слушайте, Борщев, с такими делами обращайтесь к боцману, а мне, пожалуйста, голову не морочьте. Побарабанил пальцами по столу и добавил: - Берите сигнальщиков.
– Есть!
– и Борщев четко повернулся кругом. Быстро взбежал по трапу и прогремел по стальной палубе над головами.
Константинов улыбнулся.
– Матросов теперь полагается называть на вы, однако службу с них требовать запросто можно.
– Быстрым движением перегнулся через стол и дотронулся до рукава Бахметьева.
– Этим вашим нашивкам пять копеек цена. Команда будет вас уважать только если сумеете себя с ней поставить. Носишко задирать ни к чему, но чрезмерный демократизм тоже не годится. Они его не одобряют, и совершенно правы.
– Похлопал себя по карманам и тем же голосом закончил: - Стыдно, молодой человек, спички красть. Отдайте назад.
Спички действительно оказались в кармане Бахметьева, но теперь он уже не смущался:
– Это я по рассеянности, больше не буду.
– Ну то-то, - взял от Бахметьева коробок и принялся раскуривать потухшую трубку.
– Надо служить - и все. За советом приходите ко мне, но, пожалуйста, не думайте, что я буду за вас заступаться перед командой. У меня и без того забот много.
– Я понимаю, - сказал Бахметьев. Служба теперь стала непростой, однако страшного в этом ничего не было. К счастью, попался командир, который, наверное, пользовался авторитетом. Иначе не смог бы так быстро привести в порядок не слишком дисциплинированного Борщева.
– Скажите, Алексей Петрович, что это был за матрос?
– Рулевой Борщев. Отличный рулевой, как по ниточке лежит на курсе. Считает себя анархистом, но это нас с вами не касается. Это политика.
– Снова окутался синим дымом и пояснил: - Мои офицеры политикой не занимаются. Им некогда. А дела по минной части вы примите у артиллериста Аренского. Он сейчас ползает по погребам.
– Есть.
– Теперь все было ясно и превосходно. Только почему-то плыла голова и слипались глаза. Может, от жары, а может, оттого, что не спалось всю ночь в поезде.
– Ваша каюта вот эта, - и мундштуком трубки Константинов показал на дверь в углу.
– Сегодня воскресенье, и никаких происшествий не предвидится. Устраивайтесь, а я тоже посплю.
– Встал из-за стола и вспомнил: - Да, ваше имя-отчество?
– Василий Андреевич.
– Василий Андреевич? Все равно забуду.
– И вдруг улыбнулся: - Будем дружить, молодой.
3
Боюсь
Звучит он, во всяком случае, гораздо страшнее пулемета, потому что удары его - по листовой стали обшивки, и от них вся пустая коробка стоящего в доке миноносца грохочет чудовищным барабаном.
Прошу читателя представить себе самочувствие людей, сидящих внутри этого барабана, когда работает три пневматических чекана сразу. Работают с семи часов утра, не останавливаясь ни на одну минуту, и постепенно гремят все громче, все ближе и ближе подбираясь к кают-компании.
К этому грохоту прошу добавить необходимость его перекрикивать, совершенно нестерпимую жару от раскаленной солнцем стали, а главное - обязанность думать и делать дело.
К одиннадцати часам Бахметьев окончательно перестал соображать, что с ним творится.
Аренский, сдавая минную часть, просто принес ему в каюту журналы, бумаги и ящик с капсюлями. Помахал рукой и убежал в город по своим личным делам. Пижон, черт бы его побрал!
Единственный человек, который мог бы помочь, старший минный унтер-офицер Мазаев, лежал в госпитале с аппендицитом. Нужно было на его место требовать из штаба нового специалиста, а потом самому его обучать.
Воздух гремел сплошным громом, со лба крупными каплями лил пот, и в горле дрожал какой-то непроглоченный комок. И приходилось знакомиться с бумагами, следить за кое-каким ремонтом по своей части на корабле и разбираться в чертежах новых противолодочных бомб, о которых он понятия не имел.
Без четверти двенадцать грохот резко оборвался. В первый момент от наступившей тишины стало еще хуже. Она давила на уши.
– К столу!
– вдруг закричал в кают-компании старший офицер лейтенант Гакенфельт и рассмеялся сухим смехом.
– Что?
– так же неестественно громко спросил старший механик, тоже лейтенант, по фамилии Нестеров, невысокий и полный человек с грустными глазами.
– Не могу, батюшка, приспособить свой голос к тишине.
Этот Гакенфельт Бахметьеву не понравился с первой же встречи. Слишком он был прилизан, слишком любил всякие чисто русские словечки и показное благодушие.
– Чижук, душа моя, - продолжал Гакенфельт, на этот раз обращаясь к кают-компанейскому вестовому.
– Покорно прошу поторопиться.
Следовало сменить белый китель и вообще привести себя в порядок, а опаздывать не хотелось, чтобы не нарваться на какое-нибудь ласковое замечание Гакенфельта. В спешке Бахметьев сломал в волосах гребенку, оцарапал голову и негромко выругался.
– Чем могу помочь, Василий Андреевич?
– спросил из кают-компании проклятый Гакенфельт.
– Спасибо, я сейчас.
– Воды в умывальнике не оказалось, потому что мыться в доке не полагается, а бутылка одеколону выскользнула из рук и, ударившись о раковину, разбилась.