Джонсон
Шрифт:
– Так ты зайдёшь? – приняла она его слова всерьёз.
– Чтобы ты меня там полностью раздела? – оторопел Лёша, опасаясь и за другие свои вещи.
– И повалила на кровать! – усмехнулась она, поняв что он на неё не злится. – Пошли.
Но Лёша не стал наступать второй раз на эту скользкую уже от желания к нему тропу. Опасаясь уже не столько за свою новую – точно такую же, как она украла – шапку, которую он мог снова в любой момент пойти и купить, сколько за парку в семьсот пятьдесят полновесных тогда долларов, которую он в России уже не сможет себе позволить. Так как таких тут просто нет. И никогда не будет, понимал он.
В
Куражились всей компанией, ездили на ёлки, палки и скакалки. Ледяные сказки, салазки и прочие вылазки. И в первые же дни между Люсей и Бананом установилось что-то вроде дружеского взаимопонимания. Которому воспалённая слизистая ревность Виталия подсовывала самые грязные сексуальные контексты.
Но через несколько дней секрет Виталия раскрылся, как мидия на раскалённой жаровне допроса. Хотя, он сам протупил.
Банан кинул, что не знает куда ему деть купленный им «по пьяной лавочке» новый ГАО-50, который тогда вовсю рассекал на рекламных роликах по голубым экранам телевизоров. Поддавшись за бугром на уговоры собутыльника, с которым он и зашёл по пьяни в лавочку, купить себе такой же. Мол, нью-вэйв! Смотри и учись, сынок! И Болич тут же предложил ему обменять его на «двойку».
Банан поехал заценить товар. И обнаружив у Ады дома ветхую модель «AKAI» c подсаженным кинескопом и какой-то видюшник с изношенными головками, пожалел о том, что зря под’издержался на частного извозчика и кинул в шутку, что, мол, знает из какого музея берутся подобные экспонаты. Фраза полежала в шутке, понежилась, и, полежалая, выскочила изо рта, чтобы обмякнуть на ушах у Болича. На что тот лишь по-свойски доверчиво улыбнулся. Банан имел ввиду свалку, но Болич понял его правильно.
И на следующий же день Виталий грубо высказал Банану, что утром Болич притащил его фразу на стрелку и публично предъявил ему на глазах у всей команды за преднамеренную утечку информации из его бездонной бочки словарно-матерного запаса. И настоятельно рекомендовал заделать течь. Пританцовывая от возбуждения. Потому что ни он, ни другие ребята из команды не знают сколько её там вылилось и насколько это может оказаться серьезным для того, чтобы нанести прямой вред их работе. Иначе им придётся выкинуть из команды и его и его «ржавую бочку».
Виталий, с перепугу, взвалил себе на плечи весь рюкзак обвинений и чуть не лопнул от напряжения, истерично дрожа в коленях, так как Болич, закипая нетерпением в подмышках, набил его до отказа. Считая, что сделка не удалась именно потому, что Банан, якобы, заранее знал, что «двойка» была отработана.
– Я хотел тебя хоть чему-то в жизни научить, по старой дружбе! Посвятить тебя в философию кидалы! А ты?! Не умеешь держать язык за зубами!
– Нечего ему было пытаться меня кинуть, – лишь усмехнулся в ответ Банан, – пытаясь всучить мне свой утиль взамен моего нового телевизора. Я бы и без тебя не повёлся на этот тупой развод. И мне совершенно наплевать на какой помойке он нашел свой мусор. Украл, кого-то развёл или просто
– Он не мог взять меня на пушку! Я бы это схавал.
– Значит, не такой уж и никудышный он разводила, раз это схавал только я! Потому что я вообще ему ничего такого не говорил. Особенно – из того, о чём мы тут общались.
Но Виталий дулся, как варёный рак, и тупил. Благо, по гороскопу он был рак, то есть талант к этому у него был врождённый.
Через пару дней они всей кампанией дринкчали у Ары. И когда кураж выдохся, Банан, Виталий и Люся поехали по домам. Но по дороге Виталий предложил продолжить в «Горизонте». Банан платил.
После продолжения банкета Виталий заявил, что поедет спать на Первый, а Банану наказал проводить Люсю на Третий, дрыхлеть у родителей. Которые её породили и теперь медленно убивали своей моралью.
По дороге Банан и Люся зашли в ночной павильон купить сигарет.
А когда вышли, Банан заметил в подъезжающей машине лицо, похожее на Виталия. Которое тут же запало в тень. Но было темно. И Банан решил, что ошибся.
Они пошли, а машина тащилась следом.
Когда Банан начал, играя, кутать Люсю в воротник её шубы от мороза, мозолистое сердце Виталия не выдержало, и под напором возмущений мозоль лопнул:
– А ну, стоять!
Он выскочил из машины и, перебежав дорогу, стал прыгать вокруг Банана.
Как трусливая болонка, не решаясь напасть. И громко визгливо тявкать.
Прыгнуть на Банана ему мешал и путался под ногами закреплённый в школьные годы страх, который он постоянно пытал ся преодолеть. Но с той же регулярностью получал. Стакан креплёного страха!
Видимо, сейчас он решил разорвать этот «порочный круг».
– Ты хотел её трахнуть! – вопиил Виталий, танцуя вокруг Банана свой истеричный танец, всё время пытаясь напасть сбоку. – Я всё видел!
– Неужели ты думаешь, я хотел чтобы она тебе изменила? – оправдывался Банан, всё время резко поворачиваясь к нему лицом и готовясь отбить нападение. И его печень. Догадываясь, что тот ожидает удара с правой в лицо, то и дело непроизвольно убирая его с дистанции моторикой бессознательного, ни на секунду не забывающего о том, какое неизгладимое впечатление в виде шишек и синяков оставили на нём школьные годы. И непроизвольно догадываясь о том, что с ним сейчас будет.
– Я знаю! – крикнул он и, резко отпрыгнув вправо, сымитировал готовность напасть.
Заставив Банана резко сократиться и даже непроизвольно дернуть правой. Пытаясь поставить блок.
– Думаешь, я способен испортить ваши отношения? – не менее резко повернулся Банан в его сторону, когда тот снова отскочил влево. – Ведь я знаю, как сильно ты её любишь!
– Ты? – прыгнул он вправо. – Да ты – животное!
– Неужели ты думаешь, – как стрелка компаса поворачивался к нему Банан, – что я готов был испортить нашу дружбу каким-то вульгарным перепихоном?
– Нашей дружбе теперь конец! – крикнул Виталий, и прыгнул ещё левее, а потом резко – вправо и ударил справой.