E=mc

Мар Наталья

– Носа не подточит? Вон под носом-то – мужиков полынью травят. Скотина хворает. Младенцы искусаны. Так ли?

– Не так.

– Молния в сосну бьёт.

– Не видал.

– И отчего пан Парамон-пономарь помер, не слыхал?

– Не слыхал.

– Так я… донесу царю, что сдаёт Угрим Подсеки-Коровин, – сощурился Алексеев. –

Не знает помещик своей слободы.

В бархатных занавесях на окне запуталась муха. Ж-ж-ж, тихо. Ж-ж, чпок. Ж-ж-ж-ж, тихо.

– Крут, боярин. Годков-то тебе сколько буде?

– На Успение двадцать осьмой пойдет.

– Выкрутился. По батюшке, значит, Ефимов сын. А по матушке?

Зашуршали на столе письма, захрустели свитки, посыпался с печатей сургуч.

– Вот тут: Матушка Ефимья, урождённая Всеволожская. Сын Егорка… крещён в году семь тысяч сто семидесятом… – Гнусавил Угрим и тряс замшелой губой. – Ефимья-то, слыхал, смолоду была красавица писаная, сватался к ней царь Алексей Михайлович, да вдруг отрёкся. Люто горевали оба. И чтоб Ефимья после с кем повенчалась али жила бы с кем – упаси бог… А сынок – да вот же, передо мною. Ветром надуло? Тише, тише, не души ружьишко-то. Слушай дальше: в двадцать лет по указу царя сынок ейный отправлен вместе с отроками боярскими в… как там… «град аглицкий Луд на пять лет, дабы обучаться наукам и ремёслам европейским». О как. Родился Петруша – и Егорку с глаз долой. – Старик привстал, тяжело облокотясь на бумаги. – Уж не байстрюк ли ты покойного царя? А?

– Ты по дряхлости-то не плутай, Угрим! Отвечай, будешь помогать?

– Шиш. Слухи здешние не нравятся? Так может, другой слух пустить? Мол, не по совести выбрали молодца губным старостой, не по справедливости, а токмо по родству с государем. Эвона, как складно, так и до Касимова дойдёт! Нужны тебе кривотолки в разбойном приказе? Убирайся отсель и пса своего забирай, Треньку. Он один тут бес.

Лохматый кобель,

провожая Егора Ефимовича до ворот, остался в обиде: гость сам был зол, как пёс, и хитёр. На подходе к кудлатому он ухватил чернавку с бадейкой кипятка. Девка взвизгнула, когда рука Алексеева легла ей на локоток, но проскакала за молодцем до калитки. Пёс смутился, проводил бесстыжих грудным раскатистым рыком. Не кинулся: своя чернавка. Да и несподручно гавкать, ещё кипятком обольёт.

– Мне теперь, Терентий, отсюда без разгадки нельзя уйти, – понял Алексеев.

– Живёт здесь бабка одна богомерзкая, Огафья Лыткина, – подсказал Шпынь, потирая руки. – Пропади я пропадом, если она не ведьма.

Отправились пешком, чтоб не на виду. Невдалеке у колодца хлопотала девица. Дул зябкий ветерок, девица накинула телогрею, да из-под кромки выглянул пушистый кончик косы. Ну, точно лисий хвост, пришло на ум Егору Ефимовичу.

– Кто это у колодца, знаешь?

Терентий сморщился:

– Васька Пава. Нелюдимая, бесстыжая. К обедне через раз не ходит.

– Ну, так через раз-то ходит, выходит, – улыбнулся Алексеев.

– Выходит, ходит…

Тем временем девица взялась за ведёрко.

– Дай, красавица, подсоблю тебе! – крикнул Егор Ефимович.

– А я тебе – что?

– А ты покажешь, где Огафья Лыткина живёт.

Ух, до чего же была она красавица. Алексеев взвалил коромысло.

– Егор.

– Василиса. Только не озорничай, смотри.

– Да как же я созорничаю, Василиса, ведь руки заняты. А не слыхала намедни, отчего пан Парамон-пономарь помер?

– Должно быть, язык сломал.

Так бы и дёрнул за лисий хвостик. Через три двора нашёлся дом Василисы Павы. У крылечка застыла другая девица: коренастая, в туго замотанном платке и с пасечным дымарём. Василиса поспешно сняла с Егорова плеча коромысло:

Конец ознакомительного фрагмента.