Шрифт:
Когда оказываешься за границей, скажем, в Харькове, сразу же ощущаешь некое зияние в окружающей действительности. Долгое время пытаешься понять, чего же всё-таки в природе не хватает. А потом доходит: ментов. Ошеломленно озираешься — нету! Как они там живут, эти харьковчане, одному Богу известно.
Я, например, обитаю в трёх кварталах от Дома литераторов. И случая ещё не было, чтобы по пути туда мне попалось навстречу менее семи стражей порядка. Вы вправе не поверить мне, дорогой читатель, но однажды, не поворачивая головы, я держал в поле зрения одиннадцать
Вот и прикиньте, сколь же грандиозен наш криминалитет, если понадобилось такое количество слуг закона! Поэтому я не вижу ничего особо чудесного в том, что две группы киллеров разминулись в подъезде Никодима Апострова на каких-нибудь десять — пятнадцать минут. Теории вероятности это нисколько не противоречит.
Странно другое.
Как следует из слов Германа Григорьевича Непадло, передача дела из милиции в контрразведку — событие не просто уникальное, а прямо-таки небывалое. Ну группа! Ну даже две группы! И что?.. Какая тут к чёрту угроза национальной безопасности? Если уж быть до конца откровенным, вся нынешняя наша держава — результат деятельности бесчисленного множества криминальных группировок.
Дело об убийстве замгубернатора, небось, не забрали! А уж там-то, будьте покойны, ноги аж из самой Греции росли.
И возникает вопрос: чем же оно так необычно, это наше расследование, столь небрежно изложенное здесь с пятого на десятое? Чем оно отличается от всех прочих?
Вы не поверите, но буквой «ё».
Так уж у нас повелось, что всё тайное обязательно обрастает жутковатыми легендами. Стоит засекретить поваренную книгу, как её немедленно переставят на полку эзотерической литературы, причём навечно, поскольку снять оттуда уже ничего невозможно. Даже если убрать запреты на доступ к любой информации, кто этому поверит? И самое главное: как вы сделаете явным то, чего нет и никогда не было? А ведь именно оно наиболее притягательно.
Впору удариться в мистику и вообразить, что в бетонных подземельях контрразведки до сих пор таится многотомное дело, озаглавленное «Проклятие фрейлины Е. И. В. Екатерины Дашковой». Можно ещё вспомнить остроумную догадку Петра Пёдикова об эзотерической сущности некоторых букв и слухи о кабалистических лабораториях гэбухи, где раньше творилась красная магия, а теперь, якобы, творится красно-бело-синяя.
Вдруг действительно от пары точек над «ё» зависит грядущее России?
Соблазнительно также допустить, что Вован Бурзянцев, равно как и Апостров-младший, в результате ушибов головы (шестнадцать шрамов на башке — тоже ведь не шутка), сами о том не подозревая, вышли на прямой контакт с нашим Великим, Могучим, Правдивым и Свободным. Это, правда, не вполне соответствует теории Сергея Овсяночкина, утверждавшего, будто над безграмотными субъектами язык уже не властен. Хотя, с другой стороны, кто сказал, будто мнение Овсяночкина — истина в конечной инстанции?
Возможно, оба криминальных авторитета, путая причину с поводом, искренне полагали, будто действуют не ради буквы «ё», а исключительно из денежных интересов. Но тут уместно вспомнить
Очень жаль Лёху Мыльного. Рисуя глубокой ночью схему событий, он угадал практически всё. За одним исключением. Зря он отверг своё собственное предположение относительно количества консультантов. Их действительно было как минимум двое.
Иногда мне снится, что эфэсбэшники нашли мою расписку — и я просыпаюсь в страхе. Начинаю утешать себя тем, что понятия не имел, для чего она понадобилась этому бандюгану… Хорошо хоть, бедолага Пешко не посещал литературную студию. Будь мы с ним знакомы лично — совсем бы совесть заела.
Потом доходит, по какому краешку ходил я сам. Вполне ведь могло случиться так, что боец Апострова-младшего спросил бы Исая Исаича о слове «жёлчь», а меня — о слове «афера»! Я-то, честно говоря, тоже был убеждён, что оно пишется через «ё»…
Декабрь 2009
Секондхендж
Как будто в корень голову шампунем
Мне вымыл парикмахер Франсуа.
Глава 1
Давненько ночное литературное кафе «Авторская глухота» не видывало такого наплыва публики. Охрана перекрыла вход, каждый пригласительный проверяли ультрафиолетом. Оставшиеся снаружи топтались под фонарём или сидели на корточках возле утопленных чуть ли не вровень с тротуаром окон, хотя различить, что там творится в полуподвальчике, заведомо не представлялось возможным: чуть приоткинутые стёкла были зеркальными, а звук, проходя сквозь тесные щели, искажался немилосердно.
— Ауа… ауы… — глухо доносилось оттуда.
— Ауы… — расстроенно передразнил кто-то из неудачников, с болезненным коленным хрустом выпрямляясь во весь рост. — Ну и что это значит?
То и значило.
— Ауа, ауы! — проникновенно выдохнул там, внутри, бледный одутловатый юноша заключительную строку — и замер в ожидании.
Кафе откликнулось аплодисментами и тоненьким девичьим воем. Классики баклужинской поэзии, стеснившиеся за двумя столиками в углу, хранили надменное выражение на несколько искривлённых лицах. Рукоплескали вяло.
Два месяца назад бледного одутловатого пробило на Космический Разум — и он начал вдруг сочинять стихи, правда из одних гласных. С концертов его выходили просветлёнными.
Злые языки утверждали, будто контакт с Высшей Мудростью наверняка был краток, иначе бы счастливчик успел освоить всю фонетику в целом. Языки подобрее объясняли такую усечённость выразительных средств тем, что гласные звуки внушены человеку Богом, а согласные — дьяволом. Кто прав, сказать трудно. До сих пор вон спорят, не является ли игра на чёрных клавишах тайной разновидностью сатанизма. Некоторые выдающиеся наши пианисты даже пытались покаяться и уйти в монастырь — грехи замаливать.