Шрифт:
Новеллизация экранизации новеллизации, пропущенная через азбуку глухонемых. Копия копии. Симулякр. Седьмая вода на киселе.
Всё это, честно говоря, напоминает, с одной стороны, историю находки «Велесовой книги», с другой — предисловие Умберто Эко к его незабвенному роману «Имя розы».
Далее Оксана Дрябина развивает идеи Деррида об исчезновении автора и (уж не знаю, в какой связи) поминает добром «Школу Ефремова» и ВТО МПФ.
Поначалу, то есть до раскрытия псевдонима (хотя можно ли говорить о раскрытии псевдонима, если шимпанзе действительно зовут Мими?), особенно много нареканий вызвало построение романа. Циклическое развитие действия, квалифицированное в первых рецензиях как авторская неумелость, и бесконечное воскрешение отрицательного героя, с которым неизменно расправляется Мими, были затем приняты на вооружение постмодернистами,
Не могу согласиться с утверждением, что изначально имелся злонамеренный русофобский план раскрутить роман любой ценой, дабы потом объявить во всеуслышание, будто текст его принадлежит шимпанзе. В том-то и дело, что первое издание не предварялось никакой рекламной кампанией: никто не расклеивал постеров в вагонах метро, никто не расточал дифирамбов с экрана телевизора. Роман был издан в общей серии, снабжён обычной цветастой обложкой (опять-таки не имеющей отношения к содержанию) — и тем не менее пробный тираж разлетелся за неделю. Да и в течение пары месяцев после выхода книги пресса продолжала хранить по её поводу молчание, если, конечно, не считать двух приведённых выше заметок и одного упоминания в «Книжном обозрении».
Приписать авторство иному лицу или явлению — весьма распространённый в наши дни пиаровский приём. Совсем недавно жертвой его пал профессор Родос, выступивший с резкой критикой дарвинизма в одном из журналов РАН. Оппоненты профессора, побрезговав возражать по сути (её ещё поди найди!), попросту объявили, что никакого Родоса нет в природе, а статья синтезирована на компьютере из нескольких материалов, и это-де видно невооружённым глазом. В итоге бедному профессору до сих пор приходится доказывать, что он не программа.
Или вспомним для сравнения публичное признание Сергея Синякина в том, что за него пишут рабы-таджики. Живут в сторожке за городом, паспорта отобрал, кормит «Анакомом», один из таджиков немного знает по-русски — вот он-то и переводит. Хотя, следует признать, мало кто поверил этой байке — Сергей Николаевич известный мистификатор, в чём неоднократно убеждались изловленные им рецидивисты.
Или взять, к примеру, жестокую шутку ещё одного бывшего сотрудника органов Романа Злотникова, сообщившего по секрету наивной журналисточке, будто сам он не написал ни единой книги, а тексты за него выдаёт устаревшая, но достаточно мощная ЭВМ, изначально предназначавшаяся для борьбы с американскими силами ПРО, ныне же брошенная на литературный фронт (пропаганда имперской идеологии). А поскольку операция эта требовала наличия автора, командование выдвинуло полковника Злотникова на должность писателя в связи с его безупречным послужным списком и импозантной внешностью. Наиболее достоверно прозвучала жалоба Романа Валерьевича на то, что устаревшая программа печатает произведение одним невероятно длинным словом, без пробелов и, разумеется, без знаков препинания, в связи с чем ему, полковнику Злотникову, долго потом приходится доводить рукопись до кондиции.
Ничего похожего в истории Мими мы не наблюдаем. Пусть даже Элеонора Концевая (а именно она подписывала договор, присвоив себе кличку своей обезьяны в качестве псевдонима) обдумала всё заранее, однако творение своей питомицы этолог пропихнула в печать тайком, без какого-либо эпатажа и вряд ли могла предполагать, что книга станет бестселлером. Этого не могло быть, потому что этого не могло быть никогда.
Тем не менее так случилось. Допечатка следовала за допечаткой, у автора неминуемо должны были появиться последователи и подражатели.
Приходится с сожалением отметить, что впоследствии критики повели себя излишне эмоционально, в то время как феномен Мими по-прежнему ждёт серьёзного анализа. Ближе всех, на мой взгляд, к разгадке приблизился Алан Кубатиев, предположив в своей статье «Нечестное зерцало», что произошло двойное отождествление: сначала Мими вообразила себя человеком, после чего широкий читатель вообразил себя Мими.
Боязнь зеркала свойственна сейчас публике как никогда. Показывайте нам что угодно, кроме
Наиболее точно, причём за несколько лет до появления Мими, проблему обозначил Дмитрий Володихин. Со свойственной ему тонкой иронией он примерил маску философствующего обывателя и объявил от его лица, что может представить себя на месте любого главного героя, за исключением «даоса с кружкой пива» (то есть того же философствующего обывателя).
У шимпанзе очень плохо с модальностью. Все эти «должен-рад-готов-обязан» сливаются у них воедино, а возможность совершения поступка равна самому поступку. Люди могут лишь завидовать такой цельности характера. Поэтому Мими, прямодушно расправляющаяся с очередным (а на самом деле, одним и тем же) «грязным животным», оказалась идеальной героиней. Именно такой она воображала себя в своих обезьяньих грёзах, именно таким хотел бы вообразить себя и широкий читатель — существо, как правило, никогда никого не убивавшеее и потому глубоко ущербное.
Не убил ни одного душмана, не бомбил ни одного Кабула… Так теперь мучительно и больно за бесцельно прожитые годы!Как выразился Ортега-и-Гассет, «метафора вообще не имела бы смысла, если бы за ней не стоял инстинкт, побуждающий человека избегать всего реального».
Кстати, об Ортеге-и-Гассете. Его призыв перейти от скользящего чтения «к погружению в крохотную бездну каждого слова», будь он воспринят массами, наверняка привёл бы к разорению большинства издательств. Нынешнее восприятие так называемой художественной прозы — это именно головокружительное скольжение по строчкам, и если вдруг в тексте внезапно возникнет мысль, она породит те же последствия, что и выбоина во льду на пути конькобежца. Недаром же Василий Владимирский с тревогой задавал вопрос: «Не помешает ли это получать простое и незатейливое удовольствие от чтения?»
Не буду повторять навязшие в зубах остроты относительно многострадальной Дарьи Донцовой, у которой якобы объявился грозный конкурент, — скажу только, что и другие авторы неоднократно пытались избавиться от столь мешающих читателю остатков логики, хотя в полной мере это удалось одной Мими.
Два изложенных обстоятельства явились, на мой взгляд, основными составляющими коммерческого успеха, но, повторяю, вопрос требует более детального изучения.
Существует ещё одно соображение на этот счёт, кажется, пропущенное критиками. Я имею в виду проблему отрицательного героя. Если не думать о людях плохо, станет очень страшно. Поэтому отсутствие трупов в тексте — первый признак уныния и безнадёжности. Произведения такого рода решительно отторгаются массовым читателем, мало того, вызывают в нём чувство глубокого отвращения. Получается, раз некого убить, значит во всём виноват ты сам (поскольку отождествляешь себя с главным героем). Рискну предположить, что постоянно уничтожаемое «грязное животное» вызвало у большинства (разумеется, на подсознательном уровне) образ конкурента, соседа или, скажем, нелюбимого политического деятеля.
Проще говоря, пресловутый «образ врага».
Итак, в течение первых трёх месяцев со дня выхода книги пресса по сути безмолвствовала, а роман, если верить рейтингам, шёл нарасхват. Всё изменилось в тот день, когда центральная газета поместила на первой странице фотографию Мими во всей её красе, сопроводив портрет скандальным заголовком.
И грянула бумажная буря.
Причина понятна: разумным мы называем существо, входящее в нашу тусовку. Пока шимпанзе, сидя в своих вольерах, обменивались жестами и по-разному складывали пальцы, всё это напоминало зооцирк и сильных возражений не вызывало. Однако стоило Мими войти в обойму публикуемых авторов, ситуация обрела иные черты.